Возьму это на себя

Какие перспективы открываются в миграции перед женщинами из восточных стран? Почему им бывает легче адаптироваться к новой среде, чем мужчинам?

Все началось с беседы на кухне во время приготовления пятничного плова. Состав поваров и помощников был такой: два афганца, сириец, йеменец и я. В Комитете «Гражданское содействие», где помогают беженцам и мигрантам, это обычная ситуация.

— Вам не кажется, что женщины при переезде из стран с более консервативными обществами чувствуют себя лучше, быстрее адаптируются, находят более интересную работу? – выступила я.

— Да ты что! Чтобы афганская женщина пошла работать – такого не бывает, – хором заверили меня беженцы из Кабула.

— Как женщине адаптироваться? Невозможно! Она дома, с детьми, в общество выходит мужчина, – согласился сириец.

— Ну а детей в сад отвести, с мамами другими пообщаться, с воспитательницей? – не унималась я.

К серьезной коммуникации беседу с учителями или продавцами мужчины отнести не соглашались, и все доводы о том, что с подобных бесед может начаться успешная социальная адаптация, опровергали. После переезда жизнь в восточных семьях продолжается «по укладу», настаивали они. И как бы иллюстрируя непоколебимость своих заявлений, отстраняли меня от попытки вмешаться в процесс приготовления сложного блюда.

Разговор плавно перетек в обсуждение проблем легализации, тема интеграции была закрыта, и я решила удалиться. В дверях меня нагнал один из участвующих в разговоре афганцев и заговорщицким шепотом сообщил: «Вообще, я знаю одну историю, когда женщина… скажем так… адаптировалась лучше, чем мужчина. Но это никто не обсуждает, конечно, потому что это вопиющий случай». «Расскажи!», – попросила я, тоже вполголоса, намекая, что тайну имени сохраню.

Новые горизонты

«Но это не здесь, в Европе было. Знакомый мой улетел с женой и ребенком из Кабула, их разместили в лагере беженцев. Там все живут в ожидании, когда будут получены документы и можно будет начать работать. Маялись несколько месяцев, после чего, наконец, получили бумаги. Он работу найти не мог. А она нашла. В ресторане, на кухне. Ну, она красивая, как все наши женщины, молодая, яркая. На нее хозяин смотрел, смотрел. Потом общаться с ней начал, она стала язык учить. Знакомый мой потом говорил, что нужно было тогда еще все это остановить, но он решил, пусть учит, будет помогать потом и сыну, и ему. А владелец ресторана увидел, что ей тяжело, ну и что на это можно надавить. Сказал, что любит ее, все сделает для ребенка, поможет им, пусть только разведется. И она пришла к мужу и сказала «ты такой-сякой, не работаешь, ничего не делаешь, я с тобой развестись хочу». Афганская женщина мужчине! Немыслимо! Забрала ребенка и ушла.

— А муж?

— А муж в Кабул вернулся, — грустно выдохнул афганец, и, словно испугавшись своих слов, поспешно добавил, — Но у него сейчас все хорошо, а она писала ему, хотела бы вернуть семью, но он ни в какую, конечно. Мы, если в землю плюем, обратно не подбираем.

— Хотела в Кабул вернуться? – спрашиваю осторожно.

— Не знаю я. И знать не хочу, – сказал, как отрезал, мой собеседник и отвлекся на зазвонивший телефон».

После этого откровения я стала вспоминать рассказы женщин-мигранток, которые слышала ранее. Многие из них так или иначе касались их большей, как это модно сейчас говорить, проактивности. И зачастую включали в себя признания, что мужья часто пребывают в «плохом настроении», а «слабому полу» в одиночку приходится поднимать семью.

Плохое настроение – вполне объяснимо: восточный мужчина при переезде в более свободное общество обречен не только на потерю статуса социального – это происходит с любым мигрантом в любой точке мира – но и на потерю статуса «общинного».

Если главе семьи быстро удается найти работу и воссоздать женщине примерно те же условия, что у нее были на родине, тогда и социальные роли сохраняются. Но чем сложнее адаптационный период у мужчины, тем очевиднее, что женщина вполне в состоянии консервативную модель преломить. Ведь теперь «община», а точнее, западное общество – на ее стороне.

Контроль за ситуацией

«Когда моя семья переехала в девяностых из Чечни в Москву, мы – тогда еще дети – все учились в школе, а самый младший брат ходил в садик. Денег вообще не было. В Москве мама первый год работала в детском саду, но потом перестала: нужно было всех провожать в школу, встречать, уроки делать.

Трудно сказать про чувства отца тогда, потому что он никогда не рассказывал, но то, что ему до сих пор тяжело и хочется вернуться домой – это точно. Москва для него – это что-то криминальное и страшное. Когда мы приехали, всеми нашими делами, и школьными, и больничными, занималась мама. В этом отношении она оказалась очень мобильная, а отец до сих пор в такие вещи не вникает, и когда нужно записаться, например, к врачу, просит маму», – рассказывает Фатима.

За годы в России женская часть ее семьи почувствовала себя гораздо свободнее, и теперь, когда они ездят к родственникам в Чечню на каникулы, для девушек это настоящее испытание. Свобода передвижения тут же ограничивается, весь отпуск они сидят дома и разве что принимают гостей. Съездить из деревни в Грозный в гости к бабушке – запрещенное удовольствие, хотя в столице они преодолевают гораздо большие расстояния от дома до университета. Но папа в отпуске расцветает: встречи с родными и друзьями, поддержка, восстанавливающийся авторитет, отступающая тревожность.

«Чеченцы, которым активно помогал и помогает Комитет «Гражданское содействие», уехав из республики в другие российские регионы, живут в постоянном страхе. И в первую очередь это касается мужчин. Ведь как только чеченский мужчина оказывается на улице, его просят показать паспорт, а то и подкладывают что-то и отправляют в места не столь отдаленные. В результате социальный статус мужчины аннулируется, он становится домоседом, а женщина начинает заботиться о семье», – рассказывает председатель «Гражданского содействия» Светлана Ганнушкина.

Не ударить в грязь лицом

Если восточный мужчина все же не согласен сидеть дома и отправляется на поиски работы, это, как правило, процесс небыстрый. Ведь в миграции почти всегда приходится выбирать работу ниже уровнем, по сравнению с той, что была дома. И оказывается, что никогда не работавшим ранее женщинам гораздо проще согласиться на непрестижную подработку. Это не бьет по их самолюбию так, как по самолюбию мужей, ведь у них, как правило, раньше вообще не было никакого статуса, кроме звания домохозяйки.

«Я бы уже давно уехала из России, если бы не муж, потому что ему интегрироваться в обществе намного сложнее, чем мне. Я, например, быстро бы нашла возможность устроиться на работу в любом месте, а ему очень сложно поменять свою жизнь.

Когда мы уезжали из Чечни, ему очень тяжело было.  Он думал, как же будет без родственников, как будет учить язык. Для меня проблемы не было, я не думала об этом, я понимала, что если ты начинаешь жить с людьми, с которыми ты не на одном языке разговариваешь, ты, хочешь не хочешь, этот язык выучишь.

Помню, когда только переехали, жили с родственниками в однокомнатной квартире друг у друга на головах. И я тогда мужу говорю: «Давай я у дяди возьму машину, и ты будешь подрабатывать?». Нет, отказался, это унижало его достоинство. А мне было все равно, что делать, я бралась за любую работу», – вспоминает Марьям.

Интересно, что в миграции женщинам, как правило, удается найти и более стабильную работу, чем мужчинам. По мнению профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге Сергея Абашина, это может быть связано с тем, что рынок труда, ориентированный на женщин-мигранток, не так зависим от внешних факторов. «Был такой эффект: во время экономического кризиса в России доля женщин-мигранток в стране немного увеличилась – на 2%, то есть на несколько десятков тысяч человек, при том что общее число мигрантов резко упало – почти на 30%. Это говорит о том, что та ниша, которую занимают женщины на рынке труда, более стабильная. Там нет таких больших рисков и сокращений, как, например, на стройке: стройка остановилась, и всех мужчин повыгоняли», – отмечает профессор.

Правда, если женщине, чей муж находится в депрессивном состоянии без работы, удается встать на ноги, это может стать поводом для того, чтобы вернуться на родину. Социальные роли меняются, и глава семьи негодует. «Иногда это приводит к тому, что мужчина начинает давить на жену и требовать, чтобы она уехала домой, или настаивает на том, чтобы в опасный регион вернулась вся семья, так как видит, что женщина начинает вести себя по-другому, дети отдаляются, а он к такому не привык», – отмечает председатель Комитета «Гражданское содействие» Светлана Ганнушкина.

Коня на скаку

Суман приехала в Россию из Таджикистана на заработки после смерти мужа: нужно было помочь родителям и одеть детей к школе. Планировалось, что она пробудет в Москве несколько месяцев, но в результате осталась в РФ жить и привезла из Душанбе сына и дочь.

Несколько лет назад она второй раз вышла замуж – за соотечественника, с которым познакомилась в России. Но новая семья оказалась совсем не похожа на ту, которая была у нее раньше: муж спокойно себя чувствовал без работы, в то время как на Суман легли обязанности по содержанию семьи.

«Я решила поехать в Москву, так как родители были старые уже, а работы дома не было. Отец тогда сказал, что если узнает что-то плохое обо мне – в Таджикистан могу не возвращаться. Мне повезло, одноклассник предложил работу, и я ехала к нему на фирму строительную. То есть знала, куда. И язык знала, так как училась в русско-таджикской школе на родине. Но я приехала, а через неделю дома умер отец. Было тяжело, я понимала, что поддержки теперь совсем нет, надо самой все делать. Работала все время, а через несколько лет, когда сын там закончил школу, привезла его сюда, он в институт поступил. Потом дочь забрала, она сейчас здесь в школе учится.

В 2014 году я вышла замуж. Два года все хорошо было. А потом муж перестал деньги приносить. Последний год вообще денег нам не дает, только я зарабатываю. Дома в Таджикистане если мужчина не работает, то братья помогают, родители. А здесь, получается, не работает если, то никто не помогает.

Но там вообще все по-другому. Там если родители говорят что-то, ругают, то даже глаза нельзя поднимать, ничего говорить нельзя. И сын мой, он вот такой. А дочь, она уже здесь в школу ходит, она свое мнение имеет, может мне ответить что-то.  А я ей объясняю, что так нельзя, что она должна меня слушаться».

Женщина, поднимающая глаза – это, пожалуй, страшный сон любого родителя, выросшего в стране с традиционным укладом. Чтобы оградить своих жен и дочерей от влияния западного общества, многие мужчины до последнего не соглашаются, чтобы женщины выходили на работу. Иногда в отчаянной попытке прокормить семью самостоятельно мужчины оказываются втянуты в криминальные истории. А женщины, за счет того, что идти против закона не рискуют, наоборот избегают проблем с полицией и как следствие – на них не распространяется агрессия местного населения.

Строгое распределение мужско-женских ролей в консервативных семьях – это то, что по сути и ложится в основу тех рисков, которые обрушиваются на мужчин-мигрантов. При переезде они теряют многое из того, что являлось их гендерным идентификатором – работу и окружение. В то время как женщины забирают все с собой: на новом месте им также нужно ухаживать за детьми, готовить еду, хорошо выглядеть. И хотя вопрос выживания как бы отодвигает гендерный на второй план, по большому счету, далеко не каждой семьей удается пережить выпавшее на ее долю равенство. И если вдруг женщина начинает неплохо зарабатывать в миграции, нередки случаи, когда мужчина пытается укрепить свой авторитет за счет внимания противоположного пола. И вот тут уже соперничать непросто: все-таки решиться выйти на работу восточной женщине гораздо проще, чем завести любовника.

Дарья Манина, «Гражданское содействие»

Иллюстрация: Flickr/xinem