Кошмар и прелесть работы в  «Гражданском содействии»

Координатор проекта помощи лицам без гражданства и аналитик Комитета Елена Буртина рассказывает об опыте работы в «Гражданском содействии».

Историк Елена  Буртина присоединилась к Комитету «Гражданское содействие» в начале 1995 года, потом 17 лет отвечала за работу общественной приемной Комитета, а в последние годы координирует проект помощи лицам без гражданства и готовит аналитические материалы. В интервью Елена Юрьевна рассказала, как 20 с лишним  лет работы в НКО повлияли на ее жизнь и характер и поделилась историями из практики.

Как вы начали работать в Комитете «Гражданское содействие»?

 Это был конец 1994 г., началась первая чеченская война. Когда начали бомбить Грозный, в СМИ стали появляться глухие, лаконичные сообщения: «погиб один человек», «погибли два человека». Меня возмущало, что наша авиация бомбит наш же собственный город, гибнут люди, но никто даже не считает нужным назвать их имена — как будто мух прихлопнули. Тогда началось активное антивоенное движение, но я была человеком домашним, робким, у меня не было мысли принимать участие в каких-то протестах, но хотелось  как-то выразить свое отношение  к происходящему. Будучи историком по  образованию, я решила, что надо собирать сведения о погибших. Мой муж был категорически против того, чтобы я ездила на Кавказ, и я подумала, что можно было бы опрашивать беженцев, поток которых уже хлынул в Москву: узнавать у них имена погибших,  обстоятельства гибели,  где они похоронены и т. д.

Я подготовила  опросник и пошла в единственную известную мне общественную организацию – «Мемориал». Я немного знала там одного человека  – Арсения Рогинского: встречала его у известного историка  Михаила Яковлевича Гефтера, у которого в молодые годы постоянно бывала.  Арсений Борисович, услышав слово «беженцы», тотчас направил меня к Светлане Ганнушкиной, с которой я тогда не была знакома. И Светлана Алексеевна чуть ли не на следующий день пригласила меня  принять участие в поездке в Великий Новгород, где незадолго до этого  открылся  Центр временного размещения беженцев. Такие центры были созданы ФМС России в нескольких регионах страны. Мы поехали туда втроем: Светлана Алексеевна, покойная ныне Александра Львовна Шайкевич, один из основателей  и самых активных деятелей Комитета, и я.

Светлана Алексеевна предложила мне использовать эту поездку для сбора сведений о погибших. Я взялась за это, но из-за моей застенчивости, эта миссия оказалась для меня мучительной. Помню, как я долго стояла перед  каждой комнатой, где жили беженцы, прежде, чем мне удавалось собраться с духом и постучать в дверь. Но на меня произвело очень большое впечатление то, как работали Светлана Алексеевна и Александра Львовна. Я не предполагала, что общественная организация может действовать так эффективно. Сначала мы встретились с руководителем новгородской миграционной службы, и эта встреча оказалась очень удачной.  Не знаю, как сейчас, но в те времена  в провинции приезжих из Москвы  часто  воспринимали как начальство. Мы всегда объясняли, что представляем общественную организацию, но нас все равно называли «комиссия из Москвы». Может быть, поэтому начальник миграционной службы дал  нам скопировать  телеграмму тогдашнего директора ФМС  России Татьяны Михайловны Регент. В этой телеграмме давалось указание не регистрировать чеченцев по форме учета, по которой миграционная службы регистрировала беженцев из Чечни и в соответствии с которой им предоставлялась помощь. Это была очевидная дискриминация по этническому признаку.  Телеграмма была для внутреннего пользования, начальник новгородской миграционной службы пошел на определенный риск, передав его нам. Возможно, он сделал это, потому что не был согласен с требованием Т.М.Регент.  Мой брат тогда работал в «Московских новостях», которые были очень популярными. Он опубликовал  эту телеграмму и, получился  скандал,  запрет регистрировать чеченцев в миграционных службах был отменен.

После встречи с руководителем миграционной службы Светлана Алексеевна и Александра Львовна собрали в холле ЦВР беженцев из Чечни и предложили обращаться с исками к Президенту России с требованием компенсации за погибших, раненых, утраченного  в результате боевых действий жилья и имущества. Мы раздали образцы исковых заявлений. В те годы Комитет пользовался любой возможностью, чтобы пропагандировать эту идею. И надо сказать, эта кампания имела определенный результат. Хотя все  иски к Президенту были отклонены, Президент был признан лицом неподсудным, мысль о необходимости компенсировать ущерб, нанесенный жителям Чеченской Республики в результате боевых действий, вошла в общественное сознание, было издано постановление Правительства о выплате компенсаций за  утраченное жилье и имущество. Другое дело, что размер компенсаций оказался совершенно недостаточным. Тем не менее, эта кампания заставила Правительство признать, что оно все-таки несет ответственность за ущерб, который был нанесен  жителям Чечни.

Елена Буртина ведет прием в Комитете «Гражданское содействие»

После собрания Светлана Алексеевна поехала встречаться с новгородскими  общественными организациями, выступать на местном радио, а  Александра Львовна пошла по комнатам, чтобы поговорить с каждой семьей о ее проблемах. Потом мы сообщили об этих проблемах начальнику миграционной службы — и часть из них была тут же разрешена. У нас собой  были кое-какие деньги. Мы обсудили между собой ситуацию каждой семьи, решили, кому и как следует помочь и раздали  деньги нуждающимся.

Мы были в новгородском ЦВР всего два дня, а успели сделать, на мой взгляд, очень много. Это вдохновило меня, и с этого времени я стала участвовать в работе Комитета. Тогда у нас не было ни офиса, ни зарплат. Раз в неделю, по средам, мы проводили прием беженцев в здании «Литературной газеты»: в вестибюле,  на лестничных площадках стояли столы, стулья для членов Комитета и  для посетителей. Все члены Комитета, включая юристов и врачей, были волонтерами. Сначала я занималась только  сбором сведений для своего мартиролога, потом  стала  раздавать вещи и участвовать в приеме. В первые годы это вполне можно было сочетать со своей профессиональной работой. (Я тогда работа в Институте мировой литературы). Потом Комитет переехал в приемную Московской Хельсинской группы на Рабочей улице (район Таганки), потому что здание «Литературки» купил банк, и он, конечно, никаких беженцев не хотел видеть. На Таганке мы вели прием два раза в неделю. В 1998 г.  правительство Москвы выделило Комитету на условиях льготной аренды  помещение на Долгоруковской улице, и тогда наша работа фактически стала  ежедневной, профессиональной, и ее уже невозможно было совмещать с какой-либо другой.

Прошло больше 20 лет. Вы сказали, что сначала были достаточно робким, домашним человеком. Как вы изменились за эти 20 лет вместе с Комитетом?

Конечно, мы все время менялись. Что касается меня лично, то моя зажатость исчезла не только благодаря деятельности в Комитете. Например, после окончания МГУ я работала  экскурсоводом в Историческом музее . Во время своей первой экскурсии  в Храме Василия Блаженного (филиал Исторического музея) я была в полуобморочном состоянии. Но постепенно, конечно, это прошло.

Мы в Комитете сталкиваемся с огромным количеством разнообразных случаев, и невозможно помогать, не пытаясь разобраться в законодательстве, в практике применения законодательства. Такая работа постоянно заставляет развиваться, все время нужно не просто что-то читать, а досконально разбираться в том, о чем спрашивают люди. Потому что в нашем деле очень высока цена ошибки. Можно легко дать какой-то поверхностный совет —  человек им воспользуется, а это может иметь для него очень серьезные последствия.

Один пример. Как я уже говорила, беженцев из Чечни, в миграционных службах регистрировали по определенной форме. Первое время, пока Комитет не оспорил это положение в судебном порядке, компенсации за разрушенное жилье и имущество выплачивались только тем,  кто был зарегистрирован  по этой форме.  Многие люди, которые приходили к нам, не понимали, что мы — не миграционная служба, не государственное учреждение. Даже и сейчас  некоторые не понимают. Видят: как  в учреждении, сидят люди в кабинетах с компьютерами. Кто они такие, что они могут, чего не могут – это не всегда понятно, и не всегда даже верят, что мы чего-то не можем. Думают:  «вот она говорит, что не может, а на самом деле просто не хочет помогать». А тогда  еще только-только распался Советский Союз, в котором никаких настоящих общественных организаций  не было, поэтому понять, что мы такое, мог далеко не каждый. Некоторые посетители,   увидев, как мы записали их данные себе в журнал или позже в компьютер, решили, что они зарегистрированы в миграционной службе, и  в результате  не смогли подать документы на компенсацию. Поэтому очень важно каждый раз, не щадя времени и слов, учитывая, что восприятие у людей разное, максимально четко объяснять все, включая положение организации и ее возможности, и давать советы только при полной уверенности в том, что этот совет верный.

Кроме того, что работа в Комитете заставляет развиваться,  про себя я заметила еще кое-что.  К нам приходят разные люди, обычно с серьезными проблемами, многие ждут от нас того, чего  мы не в состоянии сделать. Общение  часто складывается непросто. Раньше мне не  всегда удавалось оставаться доброжелательной, я раздражалась, срывалась.  Но однажды я неожиданно для себя  заметила, что стала добрее. Это произошло в то время, когда я  руководила проектом «Больные из Чечни».  Это был самый большой из наших гуманитарных проектов. Мы делали его в 2003-2008 годах вместе с «Каритас Франс» на деньги Бюро по гуманитарной помощи Европейской Комиссии. Проект заключался в том, что мы оказывали индивидуальную помощь больным: покупали лекарства, оплачивали медицинские исследования, привозили людей на лечение в Москву, снимали жилье на время лечения для них и их родственников. Мы принимали больных не только в Москве — у нас были пункты в Ингушетии и  в Чечне. Каждый месяц мы, москвичи, летали на Кавказ, где собиралась вся команда проекта. Мы обсуждали текущие проблемы, посещали больных в лагерях беженцев в Ингушетии, в чеченских городах и  селах, своими глазами видели чудовищные  последствия войны. Восемь с половиной тысяч больных получили помощь, благодаря нашему проекту. В общем, я заметила, что  в результате погружения в это море человеческих несчастий я  стала как-то мягче, стала больше понимать людей, относиться к ним с большим сочувствием.

В Шаройском районе Чечни

Но, возможно, работа в Комитете оказывает на нас и какое-то негативное влияние. Например, было несколько таких дел, в которые я была очень  эмоционально включена, билась за людей, как могла, а потом выяснилось, что их история была придуманной. Например, один афганец с российским гражданством рассказал нам о судьбе молодой вдовы его родственника, которую он принял у себя дома: мужа этой женщины похитили, ей угрожал Талибан из-за того, что она занималась  общественной деятельностью, в результате ей, беременной, с маленьким ребенком, пришлось бежать из Афганистана. Миграционная служба предоставила ей временное убежище на  1 год, но потом отказалась его продлить.  У молодой женщины были документы, подтверждающие ее рассказ: так называемые «ночные письма» талибов с угрозами — обычный для них способ запугивания.  Мы помогали ей обжаловать отказ, но без успеха. Я сильно переживала за нее, но позже оказалось, что вся история была неправдой. Когда молодой вдове отказали в убежище, она вернулась в Афганистан и спокойно жила там какое-то время, а потом вернулась в Россию к тому человеку, который за нее хлопотал и который стал  ее  новым мужем. Видимо,  по афганской традиции, он  взял в жены вдову родственника – при том, что  уже  был женат на гражданке РФ.   А история с талибами была придумана для того, чтобы она смогла получить в России  легальный статус. К счастью, таких случаев было немного, но они подорвали мою природную склонность доверять людям.

Ваша работа достаточно тяжелая в эмоциональном плане: большая ответственность, сопереживание людям со сложной судьбой. Как вы справляетесь с этим?

Знаете, не могу сказать, что справляюсь. Сейчас часто говорят про эмоциональное «выгорание» сотрудников НКО. Года два — три назад я поняла, что  «выгорела» полностью, дотла.  И произошло это не из-за того, что израсходовала свою эмоциональную энергию, а совершенно по другой причине.

У нас и сейчас бывает много посетителей, но  их значительно меньше, чем в те времена, когда мы работали на Таганке или на Долгоруковской улице. Бывало, подходишь к дому на Рабочей улице, где находился наш офис,  а вокруг дома уже стоит ожидающая нас  толпа — и в душу закрадывается страх, что мы не справимся. Тем не менее, работа приносила тогда  большое удовлетворение, потому что  нам очень часто удавалось помочь людям.

В течение 90-х гг. дополнительную силу организации давало то, что один из создателей «Гражданского содействия» и в первые годы один из его сопредседателей Вячеслав Игрунов был депутатом Государственной Думы. От его имени мы направляли во все инстанции сотни писем, и ему как депутату всегда отвечали и часто — положительно. Да и к  общественным организациям  отношение властей в те годы было  гораздо более лояльное, чем сейчас. Поэтому процент успеха в наших делах по защите прав беженцев и других мигрантов был  достаточно высокий. А с начала 2000-х гг., он неуклонно снижается, и сейчас уже близок к нулю.

В 2015 г. я отказалась от работы с беженцами, потому что я пришла к выводу, что мы почти ничем не можем им помочь. Вместе с коллегами подготовила доклад «Россия как страна убежища», в котором мы показали, что наша страна не выполняет обязательства по приему беженцев, принятые при подписании Конвенции 1951 года о статусе беженцев. И поставила на этом точку. Сейчас я занимаюсь лицами без гражданства, тут еще кое-что удается сделать, потому что по отношению к лицам без гражданства нет той откровенно негативной политической установки, какая существует по отношению к беженцам. Позитивным официальное отношение к беженцам  не было никогда, но в 1990е годы власти просто  не обращали на них внимания. Проблемы беженцев, мигрантов не имели политического значения, которое они приобрели в последние годы, когда национализм и  мигрантофобия стали государственной идеологией. Мы же все время работаем с властями, и в 90-х -начале 2000-х было гораздо легче привлекать их для решения проблем конкретных людей, а иногда и некоторых общих вопросов. Светлана Ганнушкина и некоторые наши юристы участвовали в разработке законов, Светлана Алексеевна входила в Совет по правам человека при президенте России, еще раньше она была членом коллегии  ФМС России. То есть у нас были площадки для диалога с властями, у нас были возможности  влияния. Сейчас эти возможности почти полностью утрачены. И когда к тебе приходят люди, рассказывают о своих несчастьях, а ты ничего не можешь сделать – это и приводит к «выгоранию».

Светлана Алексеевна говорит, что она не может себе позволить «выгореть». Выходит, что я позволила себе это сделать.  Я этим не горжусь. Просто констатирую факт. Но стараюсь избегать общения с беженцами.  Конечно, если у меня на приеме  нет «моих» посетителей — лиц без гражданства — я приглашаю к себе из очереди беженца. Но для меня это каждый раз испытание. Потому что я обязана сказать ему правду, а правда состоит в том, что какими бы серьезными не были у него основания для получения убежища, в России он его никогда не получит, потому что система убежища в нашей стране фактически не существует.

Вы рассказали про то, как было, как дело обстоит сейчас. Что насчет будущего, на ваш взгляд?

У меня нет надежды. Я утратила свой природный оптимизм, который считала неиссякаемым. Но мои коллеги, наверное, чувствуют себя по-другому, и я совсем не хочу заражать их своим настроением.  Чтобы не лечь на кровать и не уставиться в одну точку, я принимаю свои меры. Например, в последнее время  принимаю, так сказать,  «пилюли оптимизма», слушая выступления политолога Екатерины Шульман. На мой взгляд, эта умная и красивая женщина «продает научный оптимизм». Я думаю, что этот оптимизм почти такой же научный, как и научный коммунизм. То есть научный, но исходящий из предположения, что изучение прошлого позволяет предсказать будущее, а я не уверена, что это так.   Екатерина рассматривает крупные общественные процессы и приходит к выводу, что эти процессы везде, в том числе у нас в России, развиваются в позитивном направлении.  Это противоречит моим жизненным впечатлениям, в том числе связанным со многими известными мне  трагическими судьбами людей. Тем не менее, я все-таки регулярно слушаю ее, чтобы получить какой-то заряд оптимизма, как будто бы несколько обоснованного.

Елена Буртина и министр-делегат по европейским делам при МИД Франции Тьерри Репентен на церемонии вручения ежегодных премий «Свобода. Равенство. Братство», присуждаемых Национальной консультативной комиссией по правам человека Французской Республики (2013 год)

Можете рассказать поподробнее про работу с лицами без гражданства?

Распад СССР был грандиозным историческим событием, которое разнообразно и, к сожалению, во многих случаях драматическим образом отразилось на судьбах огромного числа людей. Как все, наверное, что у нас происходит, это не был процесс управляемый, продуманный политиками, организованный таким образом, чтобы минимизировать гражданам проблемы, связанные с ним.  В результате, в момент распада и после него на территории России оказалась масса людей без жилья и прописки, которые не смогли получить российское гражданство. Хотя первый закон о российском гражданстве 1991 г. был очень либеральным, но практика его применения — особенно в таких регионах, как  Москва, Московская область, Краснодарский край — была совсем не либеральной. Для того, чтобы подать документы на гражданство, надо было иметь прописку, а для этого — жилье, в котором можно было бы  зарегистрироваться.  Те, кто не имел возможности зарегистрироваться, не получил гражданства. Кроме того, многие люди с советскими паспортами просто не понимали, что им нужно получить гражданство, так как  в СССР  все получали его при рождении, а до начала 2000-х с советскими паспортами можно было прописываться, работать, учиться, регистрировать браки, получать пенсии, медицинскую помощь.

В 2002 году был принят новый закон «О гражданстве РФ», совсем не либеральный. В том же году вступил в силу закон «О правовом положении иностранных граждан в РФ», который в одночасье превратил этих людей в нелегалов и не создал никаких механизмов их легализации.  Такой механизм был создан только через 10 лет — в 2012 году, когда в законе «О гражданстве» появилась глава VIII.1. Но механизм это сложный, ограниченной сферы и ограниченного срока действия, так что он не решает проблемы безгражданства в РФ.

Среди людей, которые дожили до сегодняшнего дня с  советскими паспортами или же утратили их и живут вообще без каких-то документов, много бездомных, одиноких, старых, больных, нищих. Для них тяжело даже просто собрать все необходимые документы: свидетельства о рождении, документы, подтверждающие, что они приехали в Россию до 2002 г. и с тех пор проживают здесь, что не имеют другого гражданства. Многие люди по разным причинам, включая материальные, по состоянию здоровья, не в могут справиться с этим самостоятельно. Кроме того, они сталкиваются с упорным бюрократическим противодействием при  попытке подать документы на гражданство. Поэтому они нуждаются в помощи, мы стараемся им помочь, и во многих случаях это удается.

Сколько в России лиц без гражданства или апатридов? Эти люди существуют вне закона, так что точных статистических данных нет, а  оценки колеблются от  4-5 тысяч (оценка МВД) до полумиллиона (по нашим оценкам).

Граждане бывшего СССР и их дети —  основная группа лиц без гражданства, но есть и другие ЛБГ, оказавшиеся в этом положении в результате какого-то особого стечения обстоятельств. Например, несколько лет назад к нам пришла  девушка  по имени Таня из Гвинеи-Бисау. Ее родители были революционеры, ее ребенком привезли в СССР  и поместили в интернациональную школу-интернат в Иваново. Пока она воспитывалась в этом доме-интернате, ее родители погибли, гвинейское посольство отказало ей в паспорте. Да и как она могла вернуться в Африку, о которой ничего не знала? Она выросла в России и была обычная российская девчонка, только с черной кожей. Таня вышла из интерната с уникальным документом – удостоверением личности лица без гражданства, выданным ей в советское время. Я видела такой документ один раз в жизни. Никаких механизмов легализации таких людей наше законодательство не содержало и не содержит. Несколько лет мы добивались, чтобы Тане дали сначала разрешение на временное проживание, потом вид на жительство и гражданство. И все же это удалось.

Сейчас в «Гражданском содействии» много молодых сотрудников, волонтеров. Как человек, который в комитете с 1995 г., какой вы можете дать им совет?

Я всегда считала, что совет надо давать, если человек спрашивает об этом. Далеко не всегда воспринимается даже тот совет, о котором просили, а давать непрошенные советы — совсем бесполезное дело. Я всегда готова высказать свое мнение по какому-то конкретному делу.  А давать какие-то общие советы молодежи? Я —  не мудрец и не знаменитость какая-то, чтобы изрекать такие советы.

Но вы же так долго работаете в Комитете, участвовали в развитии «Гражданского содействия»…

На самом деле,  я могу не совет дать, а обратить внимание молодых коллег на одну важную особенность  работы в неправительственной организации, которой они могут воспользоваться, чтобы их жизнь в «Гражданском содействии» была более интересной. Эта особенность состоит в том, что каждый сам строит нашу организацию, сам создает для себя поприще и влияет на организацию, на ее развитие своим участием. В этом состоит прелесть работы в НКО. Каждый может создать для себя поприще и на что-то влиять.

Интервью подготовила волонтер Комитета «Гражданское содействие» Дарья Гордина