Светлана Ганнушкина: «Мы должны работать»

Désolé, cet article est seulement disponible en Russe. Pour le confort de l’utilisateur, le contenu est affiché ci-dessous dans une autre langue. Vous pouvez cliquer le lien pour changer de langue active.

Конституционный судПредседатель Комитета «Гражданское содействие» Светлана Ганнушкина — о заседании Конституционного суда, о нежелании идти на конфронтацию с прокуратурой и о том, почему требования прокуроров невозможно выполнить в назначенный срок, даже остановив работу Комитета.

— Светлана Алексеевна, почему вы решили лично ехать в Петербург на заседание Конституционного судапо делу о проверке конституционности положений Федерального закона «О Прокуратуре Российской Федерации»?

— Честно сказать, ехала я на слушание с большим сомнением в своей там необходимости. Свою роль я оценивала как незначительную, но победило любопытство: интересно было самой увидеть, как это все происходит в высоком суде.

Три наши организации — Международный «Мемориал», ПЦ «Мемориал» и «Гражданское содействие» — представлял замечательный питерский адвокат высокой квалификации Сергей Голубок, ученик Юрия Марковича Шмидта. От «Агоры» приехал Рамиль Ахметгалиев. В судах общей юрисдикции нас представлял юрист ПЦ «Мемориал» Кирилл Коротеев. Он приехал в Питер за день, и они с Сергеем серьезно готовились к слушаньям. Голубок выступал прекрасно: четко, обоснованно, юридически выверено.

— Что проверяете?

— Исполнение действующего законодательства.

— Всего?

Но, думаю, моя роль тоже оказалась важной: мы оспаривали неопределенность законодательных норм, а я была жертвой этого положения. Я же была оштрафована, когда отказалась участвовать в проверке, после того, как прокуратура предъявила невыполнимые по срокам и составу документов требования.

Я говорила о том, что и как происходит на практике. Вы же знаете, как у нас в 2013-2014 гг. проводились проверки. Приходила прокуратура и требовала от нас предъявить массу документов сначала по одному списку, потом по другому… Предмет проверки не сообщался. Так было во всех общественных организациях:

— Что проверяете?

— Исполнение действующего законодательства.

— Всего?

Времени на подборку и ксерокопирование документов уходило не мерено, работа приостанавливалась.

На самом деле все было понятно: ищут компрометирующий материал, который позволил бы признать нас иностранными агентами — точнее, потребовать, чтобы мы сами зарегистрировались в реестре организаций, исполняющих функции иностранных агентов.

Позже Минюсту было предоставлено право самому вносить организации в этот реестр. Из реально работающих организаций не внесенных в реестр осталось немного. Комитет «Гражданское содействие» — одна из таких.

— И что именно вы обжаловали? Какой, с вашей точки зрения, должны быть прокурорские проверки в России, что с ними не так сейчас?

— Что именно мы обжаловали? Мы обжаловали неопределенность законодательной нормы. Она дает возможность прокуратуре проводить проверки, которые в реальности оказываются кампаниями по сбору компрометирующих материалов и мешают работе НПО.

Прокуратура ссылается на ст. 22 Закона «О прокуратуре», но в этой статье определено «право прокурора проверять исполнение законов в связи с поступившей в органы прокуратуры информацией о фактах нарушения закона».

Практика показывает, что этого недостаточно. Мы полагаем, что в законе должно быть обозначено, что при прокурорской проверке должен быть определен и заявлен проверяемому предмет проверки. Если к проверке привлечены специалисты других ведомств, то их участие должно оставаться в рамках заявленного предмета проверки. Так было с представителем налоговой, который пришел к нам вместе с прокуратурой – он запросил бухгалтерские документы, получил их по списку на диске и дал нам расписку в том, что все необходимое им получено. А вот сотрудник ФМС сам не представлял, зачем его прислали, он пришел с двухчасовым опозданием, начал проверять документы у «нерусских» (по его словам), проявил уникальную безграмотность в миграционном законодательстве и бушевал до тех пор, пока его по моей просьбе не оттащило его же собственное начальство.

Кроме того, нам в начале проверки было сказано, что проводится плановая проверка. Но в законе нет никакого упоминания о плановых проверках прокуратуры. Если они возможны, пусть это тоже будет зафиксировано в законе. Нас проверяют органы Минюста и Налоговой службы, в которых мы зарегистрированы. Их план вывешен на сайтах. О своем приходе они предупреждают заранее и договариваются.

В процессе проверок, как бывает, например, при аудите международных организаций или налоговых органов, проверяющая организация должна сотрудничать с проверяемой. В частности, должны быть сообщены дата и время проверки. А такие неожиданные появления, как было с прокурорской проверкой у нас, на мой взгляд, недопустимы. И результатом проверки должен быть отчет, который передается, в том числе проверяемой организации или проверяемому лицу. Проверка должна привести пользу тому, кого проверяют, а не только являться репрессивным механизмом.

Валерий Зорькин задал Вяткину вопрос: «Рекомендации Совета Европы Вы, что же, рассматриваете как враждебные?» Вяткин ответил: «Напротив!»

Возможно, то, что мы проиграли все обжалования в судах общей юрисдикции — тоже прямое следствие неопределенности закона, которая не оставила судьям общей юрисдикции никакой возможности принять решение в нашу пользу. Для этого просто нет законодательной базы.

Таким образом, неопределенность законодательной нормы приводит к нарушению ст. 30 Конституции РФ в части гарантированной «свободы деятельности общественных объединений». Кроме того, я полагаю, что нарушена часть 2 ст. 24: «Органы государственной власти и органы местного самоуправления, их должностные лица обязаны обеспечить каждому возможность ознакомления с документами и материалами, непосредственно затрагивающими его права и свободы».

— Кто был вашими оппонентами на суде? Как они держались, как вели полемику?

— В начале заседания присутствовал Михаил Барщевский, представитель правительства, который ушел во время первого короткого перерыва после наших выступлений и больше не появлялся, хотя председательствующий неоднократно называл его имя. Выступал Дмитрий Вяткин, представлявший Государственную Думу — в его речах вообще не было никакой внутренней логики. Вяткина даже пару раз одернул председательствующий Валерий Зорькин. Например, когда Сергей Голубок ссылался на рекомендации Комитета министров Совета Европы, Дмитрий Вяткин сказал что-то вроде того, что все эти советы Европы и иностранные эксперты избирательны — у них один подход к НПО, например, Украины, и другой — к НПО России. Председатель Конституционного суда просил выступающего не выходить за рамки судоговорения. Кроме того, Валерий Зорькин задал Вяткину вопрос: «Рекомендации Совета Европы Вы, что же, рассматриваете как враждебные?» Вяткин ответил: «Напротив!» Но тут же добавил, что считает подход Совета Европы избирательным и непоследовательным.

Он привел пример — мол, вот вы говорите, что вас незаконно проверяют и часто, а вы представьте: вы едете по шоссе, и вас постоянно останавливает полиция. Раз, два, три — вас это раздражает, а на самом деле объявлен план «Перехват», произошло преступление, просто вы об этом ничего не знаете.

Это был очень удачный пример. Он дал мне возможность развить эту тему. Я не автомобилист, но, допустим, меня как пешехода останавливает полиция. Это возможно в трех случаях. Вы их знаете? Если свидетель указывает на меня, если я убегаю с места преступления или у меня на одежде видны следы совершенного преступления. Это все. В остальных случаях сотрудник полиции должен иметь основание — ориентировку, которую он обязан сообщить задержанному. У меня был такой случай — меня остановила полиция, и оказалось, что я действительно подхожу под описание разыскиваемой женщины, поэтому я показала ему документы. Далее, он мог бы меня доставить в отделение, если я вызвала у него более серьезные подозрения, но не более, чем на 3 часа. Потом ему следовало бы оформить задержание, которое может длиться без решения суда не более 48 часов. И т. д.

Каждое движение полицейского регламентировано. И я спросила: «Так почему же вы не хотите, чтобы такая же определенность была внесена в закон о прокуратуре?» Вяткин, как ни странно, сослался на отсутствие соответствующего законопроекта. Мы предложили Думе помощь в его разработке, если дело только за этим.

Полномочный представитель Совета Федерации Алексей Александров в заключительном выступлении сказал, что он не исключает необходимости привлечения внимания законодателя к совершенствованию законодательства в области прокурорского надзора. Кажется, нам удалось немного сдвинуть его позицию в нашу сторону, хотя он и уточнил, что оспариваемый закон не противоречит Конституции РФ.

Я хотела бы отметить, что мы никогда не считали и не считаем, что функции прокуратуры враждебны обществу.

Что касается Михаила Кротова, полномочного представителя президента в Конституционном суде, последнего нашего процессуального оппонента, то все его выступления, на мой взгляд, были самой настоящей демагогией. Он оппонировал не нам, а некоему им изобретенному собеседнику, который готов костьми лечь, только бы его не проверяли. Например, такая мелочь. Я говорила о том, что вместе с прокуратурой всегда приходили журналисты НТВ, которые – в отличие от нас – кем-то были заранее уведомлены о проверке. И Кротов в своем выступлении обвинил нас в нежелании работать с прессой!

Контроль сейчас – одна из важнейших задач государства, и мы нуждаемся в проверках. Конечно, мы не хотим, чтобы нас проверяли каждую неделю. Но если к нам пришли проверяющие, мы заинтересованы в том, чтобы нас проверяли тщательно и в тесном с нами сотрудничестве. В таком случае мы будем знать свои огрехи, и мы сможем их исправить, предусмотреть риски, выработать механизмы эффективного взаимодействия с государственными структурами. Но проверки – не репрессивные меры и не способ расправиться с неугодными. Это не дело прокуратуры, скорее, она должна защитить НПО от подобных кампаний, а себя от такого использования не по назначению.

От Совета по правам человека при президенте РФ выступал Илья Шаблинский, по нашим материалам и на нашей стороне. Впрочем, я считаю, что, говоря пафосным языком, наша позиция полностью соответствует интересам государства и общества.

— Значит ли это, что теперь НКО находятся в открытой конфронтации с прокуратурой?

Во всяком случае, это не конфронтация с нашей стороны. Я хотела бы отметить, что мы никогда не считали и не считаем, что функции прокуратуры враждебны обществу. Мы тоже как общественная организация стоим на страже закона в отношении наших подопечных. В 2000-2002 годах мы дважды оспаривали постановления правительства РФ, прокуратура нас поддержала, и постановления были отменены или изменены. Первое дело касалось выплаты компенсаций жертвам первой чеченской войны. По постановлению от 30 апреля 1997г. №510 их выплачивали только тем, кто до этого встал на учет в миграционной службе. Нелепо, конечно. Как гражданин мог знать, что от постановки на учет, которая ничего ему не давала, будет зависеть его право получить компенсацию? Совместными усилиями мы добились отмены этого пункта. Но когда это произошло, правительство тут же прекратило прием документов на компенсацию. С этим тоже справились, и тоже — при активной поддержке участвовавшего в слушаньях в Верховном суде прокурора.

Был третий случай, когда мы судились с правительством Москвы по поводу особых правил регистрации в Москве, и прокуратура тоже нас поддержала — сначала в Московском городском, а потом в Верховном суде. К слову, я член общественного совета при Московской прокуратуре. Так что связи у нас тесные, и хотелось бы развивать сотрудничество, а не начинать бессмысленную борьбу.

— Суд вызвал огромный интерес со стороны прессы. Но много ли людей было на процессе? Каким было настроение в зале?

— Было очень много публики. Я с удовольствием посмотрела фотографии — и увидела, что публика живо реагировала на происходящее. У меня сложилось впечатление — а я сидела так, что все время могла видеть лица судей и наблюдать их реакцию — что судьи сочувствуют нашим требованиям, понимают и принимают наши доводы. Ну а результат… Результат будет зависеть от степени их независимости.

— Стоило вам вернуться с заседания КС, как в «Гражданское содействие» сразу же снова нагрянула прокуратура. Это произошло в пятницу, 30 января, а к понедельнику, 2 февраля вас уже обязали представить в Мещанскую прокуратуру огромное число документов в оригиналах. Что вы предпринимали?

— В прокуратуру я, конечно, пошла. Как и было предложено — к 11 утрам 2 февраля. Пришла я в сопровождении Михаила Александровича Федотова, председателя Совета при президенте России по развитию гражданского общества и правам человека. Однако Михаила Александровича к разговору с проверяющим нас прокурором не допустили из-за отсутствия у него доверенности на представление наших интересов или статуса адвоката. При этом с ним были очень вежливы, и проводили для беседы в кабинет начальства — общался Федотов с Вячеславом Ремезом, первым заместителем Мещанского межрайонного прокурора. Насколько я знаю, председатель СПЧ задал два вопроса — почему прокуратура требует оригиналы документов, и как можно уложиться в предложенные ими сроки? Что именно ответил Ремез, я не знаю, но Михаил Александрович говорил, что начальство проявило понимание.

Тем временем прокурору Кристине Буяновой, которая к нам пришла с проверкой и вызвала меня к себе, я отдала копии устава и регистрационных документов и пояснила, что на сбор предложенного пакета из десятка видов документов у нас был час рабочего времени – утро понедельника. Вы же помните, прокуратура пришла во второй половине дня в пятницу, а у нас пятница – день приема. К нам 30 января пришло на прием более 60 человек. Все сотрудники были заняты работой с посетителями.

В письменном объяснении я предложила подготовить документы к 27 февраля, и отметила, что готова предоставить копии запрошенных документов, кроме уже предоставленных, несуществующих документов и документов, содержащих персональные данные. Я пояснила, что по этому поводу буду еще советоваться с юристами.

Фактически мы занимались тем, чем как раз следовало бы заниматься уголовному розыску.

В среду, 4 февраля, история получила продолжение. Меня еще не было в офисе, когда к нам пришел молодой человек — сотрудник угрозыска УВД ЦАО Николай Пигорев. И принес новые бумаги от прокуратуры. Удивительно, что прокуратура использует в качестве курьера человека, которому по долгу службы следовало бы ловить бандитов. Он и сам недоумевал по этому поводу.

Ему пришлось дожидаться меня, и во второй половине я забрала у него бумагу. На этот раз уже было четко указано, что это требование, а не просьба прокурора, подписано оно было тем самым Вячеславом Ремезом, с которым общался Михаил Федотов. На этот раз нам на сбор документов дали сутки — к 10 часам утра пятницы 6 февраля мы должны были принести Кристине Буяновой те же документы, исключая список выступлений в СМИ, и снова — в оригиналах.

Кроме того, как и в предыдущих случаях, я попросила сообщить мне предмет проверки и ее повод. Ответа я не получила, в чем не склонна винить молодую сотрудницу Кристину Буянову, поскольку уверена, что ей ответ на мои вопросы ровно так же неизвестен, как и мне.

Итак, наше взаимодействие продолжается в том же стиле.

Хотелось бы отметить, что в то самое время, когда сотрудник УВД ждал меня в Комитете с бумагами, мы с адвокатом Илларионом Васильевым занимались важным делом. Гражданина Узбекистана Зухреддина Рахимова задержали на улице без объяснения причин, родственники не знали, ни куда его увезли, ни почему это произошло. В случае с узбеками это обычно заканчивается незаконной экстрадицией на родину, где их судят по надуманным обвинениям и пытают. Адвокату удалось найти место содержания задержанного и направить процесс в законное русло.

Фактически мы занимались тем, чем как раз следовало бы заниматься уголовному розыску.

Весь следующий день до третьего часа ночи наши сотрудники подбирали и копировали документы по списку, полученному нами 4 февраля. Удалось подобрать документы только за 2013 год. Кстати, отчетный период в Минюсте заканчивается 1 апреля, так что у нас было бы для отчета еще два месяца.

Мы не спрашиваем, почему пишут нам и откуда берут номера наших телефонов. Мы должны работать, и мы все равно продолжаем работать, несмотря ни на какие проверки.

На следующий день мы понесли их в Мещанскую прокуратуру к 10 утра. В кабинете Буяновой, пока она рассматривала принесенные ей бумаги, я получила SMS-сообщение от незнакомой мне женщины из Башкирии и перезвонила ей. У женщины 30 января исчезла дочь – девочка пятнадцати лет. Женщина обратилась в полицию, но та не хочет заниматься возвращением ребенка в семью и выяснением, у кого и почему находится девочка. Матери удалось связаться с ней по телефону, но она не желает возвращаться домой. Возможно, девочка попала под влияние экстремистов, неясно, что ждет ее в дальнейшем. Но правоохранительные органы не проявляют интереса к происходящему. Придется заниматься этим нам. Разумеется, наша задача — инициировать полицию к действию. Эта история может закончиться трагически для этого ребенка и не только для него.

Мы не спрашиваем, почему пишут нам и откуда берут номера наших телефонов. Мы должны работать, и мы все равно продолжаем работать, несмотря ни на какие проверки.

Полная видеотрансляция заседания КС 22 января.

Мы помогаем беженцам и людям без гражданства
×
Défiler vers le haut