Йес. Да

Кирпичик

— Строить, что такое строить … building…. кирпичик на кирпичик, понимаете? Вот это здание, оно построено из бревен, это ствол дерева. Вот так, видите? В России раньше строили из бревен, ветки убирали и клали по периметру. Buiding, bridge, например? И так же мы строим отношения, relationship. Мы строим, я строю, они строят. Понимаете?

Сирийцы понимающе кивают. Сегодня в класс пришли только два человека — остальных вызвали на срочную работу. «Sometimes many, sometimes few», — шутит преподаватель Ирина Гвоздева. Она дополняет свои пояснения английскими словами, потому что ее сегодняшние ученики знают его лучше, чем русский. Но не все сирийцы говорят на английском, и тогда приходится переходить на язык жестов.

DSC09511

Еще в марте Комитет «Гражданское содействие» при поддержке УВКБ ООН открыл в Ногинске небольшую школу для сирийских беженцев, где взрослые и дети могут обучаться русскому языку, основам арабского и английского языков. Все необходимое собирали буквально с миру по нитке — парты и стулья привезли от Представительства Евросоюза, благотворительный фонд «Здоровье и жизнь», который теперь занимается медицинскими вопросами беженцев в Ногинске, подарил школе электрочайник, что-то переехало от выселенного Центра адаптации и обучения детей беженцев в Москве.

DSC09513

В класс заходит еще один сириец: «Как твои дела, как фабрика?», — спрашивает Ирина. Большинство взрослых сирийцев в Ногинске работает на небольших швейных фабриках. Это очень тяжелая работа, но они стараются выкраивать время на занятия. «Надо ехать на работу», — качает головой парень. «Нет, давай, зови своих, идите заниматься», — настаивает Ирина. И поразительно: через пять минут приходят три парня, садятся за парты и открывают учебники.

— Так, теперь давайте, раз вы сразу пришли: вот ты утром делаешь зарядку?
— Нет, я встаю, пью молоко. Ем немного торт. Ну… иногда ночью играю в футбол, на работе.

Фабрики

Многие сирийцы работают так много, что спят прямо на фабриках — так лучше получается отдохнуть, на дорогу даже по небольшому Ногинску уходит время.

История с фабриками началась еще в девяностые годы, когда несколько сирийских бизнесменов из Алеппо приехали работать в Россию. В Алеппо очень много швейных фабрик, это рабочий город, и поэтому основным бизнесом для выходцев оттуда всегда был текстильный бизнес. В Ногинске же до середины XX века работали Морозовские швейные мануфактуры, которые переродились в советское текстильное производство. В девяностые, как везде по стране, помещения фабрик начали пустеть одно за другим — и в какой-то момент их перехватили сирийцы, арендовали и начали свое производство.

DSC09527

«Я шью… Они шьют», — повторяют за Ириной ученики, — «Мне нравится шить одежду. Я люблю шить».

Интересно, что шьют одежду в Ногинске не женщины, как это было бы в России, а сирийцы-мужчины. К началу 2011 года в Ногинске и соседнем Лосино-Петровском учились и работали несколько сотен таких трудовых мигрантов. И когда в Сирии начались сперва уличные беспорядки, а потом и военные действия, рабочие перевезли в Подмосковье свои семьи. Большинству сирийцев 25-40 лет, так что жены у них молодые, а дети — маленькие.

«На занятия многие приходят с ночной смены. Уроки начинаются в девять, а ребята подходят и в половину, и в восемь. Некоторые приходят в середине занятий — когда есть возможность. Все подчинено их рабочему графику. Один ходил-ходил, потом перестал — говорит, я бы и рад, но засыпаю. И так многие: они физически не могут заниматься», — рассказала Ирина Гвоздева. Она сама в Ногинске недавно: специально приехала из Волгограда преподавать в школе для сирийцев. Сначала хотела снимать квартиру, а потом поняла: чтобы вести две учебные сессии для взрослых, одну фактически с восьми утра, и вторую до одиннадцати вечера, нужно оставаться ночевать в школе. И осталась насовсем, на небольшом диванчике в школьной кухне.

DSC09515

«Мне Лайла (Рогозина, координатор проекта школы — прим. авт.) так и сказала: отнесись к этому как к приключению. Понимаете, я сейчас пришла к такому возрасту, когда я свободна — ведь обычно живешь-живешь своей жизнью, у тебя сначала родители, потом дети, работа, и это все надоедает. Но дети растут, все меняется, и наконец можно освободиться и делать то, что действительно нравится. Я приехала и еще ни разу не пожалела», — делится Ирина. До Ногинска она работала больше десяти лет в нормальной школе, а потом полтора года преподавала русский язык взрослым из Турции — бизнесменам, которые работали в России. А где-то посередине Ирина успела поработать стюардессой. «Для меня стрессовые ситуации — это норма, — смеется она, — А если серьезно, то я профессионал. И воспринимаю все трудности как вызов».

Сначала Ирине было сложно приноровиться к сирийцам, с которыми категорически не получается никакой системы из-за условий, в которых они находятся: они то ходят на занятия, то не ходят. «Много сил у них уходит на ФМС, это же в Москву надо ехать, весь день тратить, а то и два-три дня, — поясняет она. — Но все же некоторая система есть, мы придерживаемся моего плана. Я даю им какую-то грамматику, что-то элементарное — понятие рода, обращения, кавычки. Мы учим лексику, тренируемся на диалогах, развиваем разговорные навыки. Ведь ребятам нужно прийти в УФМС и понимать, что там говорят. А один вот парень с девушкой познакомился и спрашивает меня — расскажите, что говорить? И мы садимся и отрабатываем, моделируем общение».

DSC09506

«Было бы здорово, если бы проект школы продлили (пока у нее есть финансирование только до августа 2016 года — прим. авт.), — добавляет Ирина. — Потихоньку втягиваешься тут в сирийские традиции, мы много говорим о воспитании, ребята рассказывают о своих семьях, о Коране. Мы дружим, я вот часто помогаю Батул, нашему администратору — ее девочка учится в обычной школе. Она молодец, тянет ту программу, с которой и русские дети справляются не всегда. А вот молодой человек в розовой рубашке — это Мухаммад, мы с ним тоже дружим. Вот этому парню в желтом я недавно включала чтецов, которые читают Пушкина, Асатова, Кочеткова, мы с ребятами слушаем романсы, учим стихи. Но я их не распускаю: заставляю читать, писать, печатными, прописными. Гоняю как сидоровых коз, поверьте!»

Это твой краб

Хорошо говорить на русском языке действительно стало престижным в среде сирийцев, подтверждает вторая учительница ногинской школы, Елена Лебедева. Особенно это здорово для ее подопечных — детей старшей группы, уже практически подростков: вопрос престижа в этом возрасте стоит очень остро.

Елена каждый день приезжает в школу из подмосковного Реутова. На работу уходит почти целый день день, несмотря на то, что занятия длятся примерно с десяти до половины третьего — подготовка, проверка, дорога отнимают очень много времени. «Но мне очень интересно работать, с самого начала было интересно. Я в прошлом году окончила дополнительные курсы по преподаванию русского языка как иностранного, а потом сразу приехала сюда, еще когда при поддержке УВКБ Комитет «Гражданское содействие» делал в Ногинске летнюю школу. Мне понравилось, было очень интересно, и до сих пор я, когда встречаюсь с коллегами, радуюсь, что ушла из обычной школы». Елене не нравится, что происходит с нашим образованием: переполненные классы, бесконечные тестирования, излишне требовательное отношение родителей. «Детей хотят просто напичкать информацией, всей и сразу, уже в первом классе начинают давать какие-то лишние совершенно знания, лишь бы больше. Сирийские дети спокойнее, они заинтересованы, уверены в себе. А наши уже во втором классе настолько устают, что так и говорят: какую бы профессию выбрать, лишь бы больше не учиться никогда».

DSC09738

И все равно: сам курс для детей в школе «Гражданского содействия» представляет собой подготовку к учебе в обычной, общеобразовательной. Это то, к чему стремятся все семьи, но на этом пути они сталкиваются с непреодолимыми трудностями. Комитет за последние полтора года проделал огромную работу, пытаясь защитить право детей на образование. В августе 2015 года Верховный суд России наконец признал, что для учебы в школе не нужны дополнительные бумаги — например, регистрация или документы, подтверждающие легальность нахождения родителей в России. Но это не помогло: и в Москве, и в области, и в регионах мы продолжаем сталкиваться с препятствиями. Особенно острой проблема оказалась в Ногинске, где больше пятидесяти сирийских детей остались отрезаны от общеобразовательной системы. Городское управление образования ни в какую не шло на контакт, а директорам, которые были готовы взять маленьких сирийцев в школы, чиновники персонально грозили выговорами.

Дети в классе Елены Лебедевой учат местоимения.
— Теперь переходим к мужскому роду, повторяйте за мной. Это я, а это мой… так, Рогат, повторяй! Это я, а это мой лев. Это ты, а это твой краб. Дальше… Так, Омар… Это он, а это его картофель.

За партами сидят человек двенадцать, примерно пополам девочек и мальчиков. Два мальчика постарше — это Нур и Омар, им недавно очень повезло: благодаря усилиям «Гражданского содействия» управление образования Ногинска все же немного сдало позиции. Ребят пригласили на тестирование в одну из школ города. Елена Лебедева ходила с ними — она рассказала, что ребята, хотя и волновались, написали тесты на второй класс очень хорошо. Теперь мы все ждем результатов и решения, в какую школу город готов их принять. Это будет второй случай приема сирийских детей в ногинскую школу — первой была девочка Фатема, которая пошла во второй класс школы №17: героический директор Валентина Короткова взяла Фатему во второй класс на свой страх и риск.

DSC09884

— Ты идешь? куда ты можешь идти?
— На кафе..
— Не на кафе, а в кафе.
— В аптека…
— В апте-ку. На фабрику. Куда? На фабрику.

Фабрики — большая проблема для этих детей. Увы, традиционно образование в Алеппо заканчивается для детей классе на шестом-седьмом, после этого они идут работать — либо помогают родителям в семейном деле, либо вместе со старшими работают на большом производстве. Эту же модель сирийцы привезли в Россию, где к детскому труду другое, совершенно отрицательное отношение. Кроме того, такой труд строго запрещен законодательно. Но на сирийских фабриках в Ногинске это никому не мешает: то и дело подростки попадают из нашей школы, их нет две-три недели, а потом учительницы узнают — парни ушли работать на фабрику.

Отправляют работать ребят с 12 лет, в основном — мальчиков. Отправляют родители, а дети и не спорят, иногда и рвутся сами, когда семья откровенно нуждается. Учительницы говорят: отлынивают только те, у кого есть деньги. А вот самые бедные — тех похищают у школы фабрики.

Адаптация сбоку

«Я к этой работе на фабриках отношусь категорически неприязненно, — говорит третья ногинская учительница, Елена Дроздова. Она занимается с самыми маленькими. — Для Алеппо это, может, и нормальная практика. Может, для Ногинска тоже. Но для меня — нет».

DSC09711

Елена Дроздова приезжает на работу из соседнего с Ногинском города, Электростали. Как и Елена Лебедева, детей она знает еще с прошлого лета, с курсов УВКБ. «Конечно, сейчас — совсем другое дело. Здесь есть все, что нужно для занятий: столы, стулья, доски. В прошлом помещении у Елены Юрьевны, помню, была доска, а вот у меня, на первом этаже, такой роскоши не было», — сравнивает она. По словам учительницы, время и наша работа в городе изменили отношение детей: прошлогоднее недоверие осталось, но уровень тревожности снизился, на занятия стало приходить больше ребят. «Нам стали доверять маленьких, — отмечает Елена Сергеевна, — в прошлом году средний возраст ребят был восемь-девять лет, а сейчас самым маленьким четыре-пять. Правда, это не очень хорошо для нас, нам тяжело с такими разновозрастными детьми. Но это очень здорово для них: они равняются на старших, знание русского становится престижным. Вот, например, Бушра: она хорошо говорит по-русски, и все малыши на нее смотрят с открытым ртом — она крутая».

DSC00011

По словам Елены Дроздовой, в этом году почти все, кто ходил раньше, пришли и привели с собой братьев и сестер. Правда, это снова создает сложности — группы складываются не по возрастному, а по клановому, семейному признаку, старшие таскают на занятия младших и наоборот. «Мы хотим подготовить детей к школе, но это сложно сделать за такое время — разные дети, разный уровень. Кто-то с трудом складывает два и три, а кто-то считает в столбик очень быстро, и мы все время пытаемся подтянуть одних и не дать отстать другим».

— Тааак, Бухтет, считай. Сколько тут ромбиков?
— Два!
— Пиши: четыре минус два… В строчку пиши. Вот, молодец, Мухаммад, молодец. Четыре минус два равно… Смотрим: одни, два, три, четыре, минус два — сколько тут пальцев?
— Два!
— Молодцы! В строчку, Бухтет. Мирьям, покажи ему.

DSC00444

«Я специально объясняю на ромбиках, для многих цифры пока — абстракция непонятная. Но вообще, конечно, для всех по-разному, — делится Елена Сергеевна. — Вот есть один мальчик, Омар, которому явно не нравится, как я учу его русскому языку. Мужчины маленькие вообще смешные, рисовать — это бабское занятие, петь — это бабское занятие. Вот Мухаммад: месяц сидел, два сидел. Строго сидел, у них семеро детей в семье, мальчиков большинство. И тут, буквально неделю назад, Мухаммада прорвало, он начал рисовать. И это серьезный положительный сдвиг».

У маленьких сирийцев вообще много сложностей неучебных, например, логопедические — даже взрослые говорят не всегда хорошо, и малыши такие же, хотя бы изредка нужен логопед. Пока что мы ничего не можем с этим поделать, на логопеда ресурсов не хватает.

«Я думаю, что нужно хотя бы два года регулярных занятий — тогда язык они выучат неплохо. Но самая моя главная задача сейчас — научить их читать, тогда они смогут подучиваться сами, будет проще. Ведь многие, если становится некому водить в школу, зависают дома. Вот, например, одна семья — привели ребенка, мальчик лет шести, светловолосый такой. Последние три года он сидит один дома: папа на работе, мама на работе, от сидит с крошечной сестрой. И он совсем, конечно, депривирован. Но тут сложно — они один раз его привели, и больше не приходят».

«Они все хотят вернуться, понимаете? Тут не сахарно. Взрослым очень трудно здесь. Детям, конечно, легче. Вот такая у нас и получается адаптация — сбоку, через детей».

[gallery size="medium" ids="6885, 6886, 6887, 6888, 6889, 6890, 6891, 6893, 6894, 6895, 6899, 6900, 6901, 6902, 6905, 6906, 6907, 6908, 6910, 6911, 6912"]

Елена Срапян,  «Гражданское содействие»,

Фото: Полина Рукавичкина. 

«Я пришла за смыслом жизни»

Илья Колмановский, ученый, экс-директор Детского центра:

— Несколько лет я сам возглавлял Центр, и это очень многое мне дало.  Столкновения с такими разными людьми бесконечно обогатили меня. Но мой самый главный учитель — это Аня Вершок, с которой все началось. Молодая девушка-третьекурсница привела в движение, смотрите, уже целое поколение людей! Точная чистота ее интонаций, жестов, она всегда вела себя без пафоса — ничего лишнего. Это было что-то такое человеческое, такое самозабвенное и одновременно деловитое, Аня всегда была сосредоточена на том, чтобы все было хорошо, чтобы все работало.

Но, конечно, не только ее я готов благодарить. Многое для меня значат и люди из «Гражданского содействия», и из «Мемориала», волонтеры, с которыми я общаюсь и сейчас, и, конечно, сами дети. Каждый из них учил меня новому, все они были настолько разными, настолько разными были их истории и жизни!

Я бы сказал, что вообще идея Детского центра — это такая форма отношений с реальностью, это форма очень симпатичного мне эдакого анархизма, неверия в государственные институты и веры в универсальные ценности — образование и цивилизацию. Вера в математику, как лекарство от травмы, понимаете?

илья

Когда я пришел в Центр, мне было девятнадцать-двадцать лет. Эта работа меня соблазнила какой-то потрясающей простотой: найти людей, помочь им начать, поддержать, посоветовать завязать, если не получается, и предложить чай с бутербродами — все было абсолютно посильно! А если серьезно, то когда ты понимаешь смысл и содержание, можно легко делать очень сложные вещи. Это потом стало моим основным принципом в работе: если я неправильно задал цель, если я не вижу в деятельности содержания — работа не идет, и я прекращаю, переиначиваю ее. А тут семь лет все просто прекрасно шло.

Ну и, конечно, я приобрел гору практических навыков. Научился безопасно купать детей в море, мне пришлось вести мужские разговоры с подростками, в основном — с оппонентами моих учеников. Советский человек нового поколения плохо умеет сотрудничать, он умеет только конкурировать. А меня Центр научил сотрудничеству.

Любовь Ворожейкина, волонтер Центра:

люба— Когда я пришла сюда, мне всего было всего тринадцать лет, и я стала самым юным волонтером Центра. Это было в 1999 году, давно. Сначала я у двух девочек вела чтение, одному мальчику преподавала русский. Русского он не знал совершенно, а старше меня был — на пять лет. Я водила детей в парки и всячески отвлекала от переживаний, мы занимались рисованием, лепкой, ходили в театр.

Моя мама — лучшая подруга мамы Ани Вершок, которая мне и предложила приехать в Центр. А получилась из этого целая жизнь, которая очень многое мне дала. Мое волонтерство тянется уже столько лет, почти всю жизнь, и оно так расширилось — теперь я езжу в дома престарелых, в онкоцентры к больным деткам, помогаю приютам брошенных животных, участвую в поисках пропавших детей, работаю с ребятами из детских домов. Вокруг меня много детей, которые уже выросли и вышли во взрослую жизнь, и я им помогаю не наступать на свои грабли.

И знаете, мне это помогло вырастить прекрасную дочь: я воспитываю ее одна, сейчас она учится в восьмом классе. И теперь она волонтерит вместе со мной — это оказалось заразным!

Амирхан Баталов, выпускник Центра:

амирхан— Я приехал в Москву из Грозного, в 1998 году. И первое впечатление было — что это большой-большой город, очень красивый. Все отдыхали тогда, это был август, и я знал, что 1 сентября пойду в школу. Но меня внезапно не взяли — не было московской регистрации. Я тогда уже довольно взрослый был, в Чечне тоже в школе учился, но с перерывом с 1994 по 1996.

И вот тогда, в Москве, тетя моя как-то узнала про эту школу, про Центр, и привела меня. Там я и познакомился сначала с Аней Вершок, потом с остальными волонтерами, с Олей Розенблюм, будущим директором. И до, наверное, 2004 года я там постоянно тусовался, даже когда уже поступил в обычную школу.

Думаю, мне это очень сильно помогло. Во-первых, Центр находился при «Гражданском содействии», сотрудники Комитета помогли устроиться в обычную школу — писали письма депутатам, судились, была большая такая кампания. И уже на следующий год я пошел в школу. Весь этот год перед поступлением я провел не зря, учился: русский, математика, английский, мне это очень потом помогло. И друзья появились.

Я думаю, что ребята из Детского Центра просто распространяют добро, а добро — оно живет всегда, несмотря ни на что. Поэтому наша школа живет, и к ней тянутся люди самых разных культур и национальностей.

Галя Алексеева, куратор программы Центра «Школа на коленке»:

галя— Я пришла в Центр еще в прошлом году, и сразу начала вести занятия с двумя ребятами из Афганистана, которые учились в начальной школе — Мудисером и Масавером.

Тогда я искала в Москве интересные образовательные проекты, в которых нужно было бы заниматься с детьми. Зимой я узнала о Центре, а уже в Центре — о проекте «Школа на коленке», и как-то сразу захотела участвовать: сейчас я работаю как репетитор, и мне легко учить ребят конкретным предметам. Сначала я преподавала математику, потом постепенно стала куратором проекта.

За этот год я уже привыкла к тому, что какое-то время своей жизни я на это трачу, и это для меня важно. Детский центр мне очень понравился — людьми, атмосферой. Тут так много умных, талантливых ребят, которые хотят что-то делать для общества, для того, чтобы мы жили лучше! Они отчасти романтики, которые считают, что по-другому нельзя, по-другому просто не может быть — самые настоящие мушкетеры. После этого года в Центре я стала увереннее себя чувствовать, потому что вокруг есть такие люди, на которых можно положиться, и таких людей много.

Алексей Паперный, музыкант:

паперный— Раньше я не был знаком с работой Центра, но меня пригласил выступить на празднике мой друг Иван Бабицкий, и я согласился. Не сказать, что я часто играю на таких мероприятиях, но если есть возможность помочь кому-то без особых трудностей — почему бы и нет. И я рад, что познакомился с такой организацией, как Центр, как «Гражданское содействие», потому что все вы делаете отличное дело — помогаете беженцам. Я хорошо знаю жизнь мигрантов, большинство из них живет в очень сложных условиях, но я не знал, что им кто-то помогает. И мне кажется это очень важным: чтобы люди могли жить, как люди, не чувствовали отчуждения, не становились жертвами ксенофобии. И главное, что Комитет помогает людям, оказавшимся в тяжелых жизненных ситуациях, адаптироваться и начать жить здесь нормально, на равных.

Наталья Сергеева, волонтер Центра:

наташа— Я узнала о Детском центре из тех самых бумажных объявлений в РГГУ, в каком-то лохматом 1998 году, просто увидела на доске объявлений бумажку, уже завешанную другими. Там ничего не было оформлено, буквально две строчки — Центр адаптации детей беженцев ищет волонтеров. Тут что-то кольнуло внутри, задело, и я поняла — это то, что мне нужно.

Я пришла на Долгоруковскую, в этот подвальчик, и быстро познакомилась там с Ильей Колмановским, с Катей Кокориной, Аней Вершок и Олей Розенблюм. Я начала преподавать английский, и мне это очень нравилось, но казалось, что мало толку — прогресс был очень медленным, ребята учились совсем потихоньку.

Там был такой смешной мальчик Адам, который все время читал детективы на русском и совсем не понимал, зачем ему английский. Последнее, что я о нем слышала — он благополучно вернулся домой и стал полицейским. Потом был прекрасный Амирхан, который и сегодня к нам пришел, очень успешный парень, учился и в Москве, и в Штатах потом.

Через какое-то время я уже не могла совмещать, долго наблюдала за работой Центра на расстоянии. А в этом сентябре решила вернуться, потому что мне не хватало этого ощущения: мне казалось, что если я снова буду здесь заниматься с ребятами, у меня появится очень правильный смысл, правильное наполнение, честное и справедливое… В общем, я пришла за смыслом жизни.

И все сразу получилось не так: я думала, что буду преподавать английский, а нужны были учителя русского. И я испугалась, я русский никогда не преподавала, я думала, что это монстр, которого не оседлать. И группа у меня была вся такая разная, по возрасту, по уровню, по странам происхождения детей. Но я быстро мобилизовалась, начала много читать, изучать методику преподавания, мне очень понравилось. Конечно, мне бы хотелось, чтобы эта учеба была их повседневностью, рутиной, и это понемногу получается – у ребят есть определенные рабочие тетради, учебники, мы пишем диктанты, есть какие-то регламентированные вещи. И мне это кажется очень важным, это та системная привычка учиться, которую им важно в их возрасте не потерять.

Мне кажется, что именно эту функцию мы пытаемся замещать, не претендуя на какой-то перфекционизм. Но все-таки чем быстрее они от нас уйдут, чем лучше – пусть они пойдут в школы, а мы продолжим встречаться с ними, как старые друзья.

[gallery ids="6667, 6666, 6665, 6664, 6663, 6662, 6661, 6660, 6659, 6658, 6657, 6656, 6655, 6654, 6653, 6652, 6651, 6650, 6649, 6648, 6647, 6646, 6645, 6644, 6643, 6642, 6641, 6640, 6639, 6638, 6637, 6636, 6635, 6634, 6633, 6632, 6631, 6630, 6629, 6628, 6627, 6626, 6625, 6624, 6623"]

Помочь Детскому центру можно здесь.

Елена Срапян, «Гражданское содействие»,

Фото: Александр Федоров.

3 апреля приглашаем всех на юбилей Детского центра в «Мемориале»!

На праздник мы приглашаем всех, кто помогал нам — преподавал, организовывал различные встречи, оказывал всяческую поддержку, писал о наших подопечных.

С 1996 года Детский центр помогает маленьким беженцам адаптироваться к жизни в Москве. Он первоначально возник и сейчас существует почти исключительно на волонтерских началах. Идея создать центр принадлежала студентке Анне Вершок, которая узнала, что по распоряжению Лужкова детей без прописки больше не берут в школу. Позднее, в 2000 году, юрист «Гражданского содействия» Рита Петросян отсудила право детей учиться, но Детский центр сохранился. А в 2014 году мы снова столкнулись с проблемой доступа к образованию — появился приказ Минобрнауки, который отрезал от школ детей без регистрации.

В Центре адаптации постоянно учатся и готовятся к школе от тридцати до восьмидесяти детей, в 2015 году их было 88 — из Афганистана, Сирии, стран Центральной Азии, Африки, из Украины. С ними занимались более 65 волонтеров.

Мы занимаемся с детьми индивидуально – прежде всего, русским языком и математикой, самыми трудными школьными предметами. К тому же, в последнее время все больше детей, которые совсем не говорят по-русски и в школу пойти пока не могут. Мы стараемся подготовить их к учебе и адаптировать к жизни в новом для них городе, в новой культурной среде. В Центре дети получают не только знания, которые им помогают не чувствовать себя ущербными в школе, но и свое общество, где они приняты как равные, где их никто не обидит. Летом детей вывозят на экскурсии, к морю или в лагерь под Москвой.

Для волонтерской вечеринки мы проводим небольшой опрос. Хотим собрать все воспоминания о Центре, как вы пришли сюда, почему решились, что было смешного или грустного. Поэтому просим вас, если вы когда-либо были волонтером Детского центра, ответить на несколько вопросов:

1. Представьтесь, пожалуйста. Что вы делали в Центре? Какой предмет вы преподавали? Как звали ваших учеников?
2. Почему вы решили прийти в Центр? Каким был мотив?
3. Могли бы рассказать, что вам запомнилось? Что было самым трудным в работе?
Свои ответы присылайте на наш ящик kids.refugee@gmail.com

Ждем вас 3 апреля в 17 часов по адресу Каретный Ряд, 5/10. До встречи!

Если хотите, вы всегда можете нам помочь.

Елена Срапян, «Гражданское содействие».

9 марта в Ногинске откроются курсы русского языка для беженцев

Новые курсы русского языка для сирийских беженцев в Ногинске откроются 9 апреля в 13:00. Уже набраны две группы детей, по семь человек — с ними будут заниматься две учительницы. После открытия школы мы планируем набрать еще несколько небольших детских групп. Для работающих взрослых организованы утренние и вечерние курсы. Планируется также создать отдельную группу для обучения женщин.

Мы начинаем с русского языка, но в перспективе планируем обучать сирийских детей и взрослых основам математики, природоведения и арабского языка, а также на базе школы помогать интеграции беженцев: вести консультационную работу, оказывать юридическую и гуманитарную помощь в Ногинске.

«В Ногинске находится большая группа сирийских беженцев, и их дети не посещают школу. С одной стороны, есть проблема доступа к образованию,   другой стороны, есть и проблема адаптации: многие дети не могут учиться, потому что не знают языка. Именно поэтому мы решили организовать здесь курсы, — рассказала заведующая общественной приемной «Гражданского содействия» Лайла Рогозина. — Но, конечно, наша большая цель — это полная легализация и адаптация сирийских беженцев. Особенно детей — нам стало известно, что дети сирийских беженцев с девяти лет незаконно привлекаются к работе на фабриках и в кафе. И мы хотим изменить эту ситуацию. Надеемся, что ребята, которые длительное время будут заниматься на курсах, смогут на следующий год пойти в учиться в городские школы. А взрослые, которые при нашей поддержке обратятся за убежищем и будут учить язык на курсах — интегрироваться в российское общество».

Напомним, Комитет «Гражданское содействие» занимается адаптацией и обучением беженцев уже более 20 лет. Большую часть времени занятия проходят на базе Центра адаптации и обучения детей беженцев. Но у сирийцев из Ногинска и Лосино-Петровского возможности ездить на занятия в Москву нет. Поэтому в конце 2014 года сирийский журналист Муиз Абу Алджадаил организовал небольшую волонтерскую школу, где сирийские учителя-беженцы и молодежь из Центра адаптации детей беженцев учили ребят русскому языку и другим предметам. Позже, при участии УВКБ ООН, Комитет организовал в школе Муиза летние курсы русского языка.

В конце лета 2015 года хозяева дома, где находилась школа, прекратили его сдавать. И с того момента Комитет работал над проектом постоянных курсов русского языка в Ногинске для детей и взрослых. В марте 2016 года нам наконец удалось реализовать эти планы благодаря поддержке УВКБ ООН. Пока что одобрено финансирование курсов на шесть месяцев, но Комитет активно ищет средства на длительную работу проекта.

Приглашаем журналистов на открытие школы!

Контакты для связи:

Лайла Рогозина, +7 (985) 428-99-16

refugee.press@gmail.com

Елена Срапян, «Гражданское содействие»

Помогите маленьким беженцам: нужны теплые вещи и коляски!

В тепле зимой нуждаются даже те, кто еще не родился. Двум беременным беженкам из Украины и Египта нужны теплые коляски для новорожденных. Еще одной совсем молодой маме из Йемена по имени Марва нужна коляска для ребенка от 7-8 месяцев — ее сын Заид до сих пор ездит в летней, в ней очень холодно. Если вдруг для этих малышей у вас найдутся теплые зимние коконы, они тоже станут очень нужным подарком.

Ребята постарше — от года до 7-8 лет — нуждаются в теплой одежде. В семьях наших заявителей более тридцати таких детей. Теплые куртки, штаны, комбинезоны, обувь жизненно необходимы им, чтобы пережить остаток зимы здоровыми. Также нужны шапочки, шарфы и перчатки, не откажутся семьи и от теплых носков.

Маленьким беженцам нужна не только одежда: семьи остро нуждаются в подгузниках, которые в магазинах сейчас стоят от 300 рублей — слишком дорого для тех, кому нечем платить за жилье и еду.

Нам приносят много игрушек, но сейчас детям нечем даже согреться. Поэтому одежда для них важнее. Мы знаем, что у многих из вас есть малыши, которые быстро растут — приносите их старые вещи в Комитет. Если у вас нет детей, но вы захотите помочь маленьким беженцам и купить что-нибудь специально для них — тоже будет очень здорово.

Мы ждем вас по адресу: Москва, Олимпийский проспект, 22, м. Проспект Мира, Рижская, Достоевская, Марьина роща. Прием одежды в Комитете «Гражданское содействие» происходит по приемным дням: понедельник и среда с 10:00 до 20:00 и пятница с 10:00 до 17:00. Одежда должна быть чистой и пригодной для носки. 

Елена Срапян,  «Гражданское содействие»,

Фото: Flickr UNHCR

«У меня есть мечта»

Видео произведено в рамках проекта «ХУМРА — истории о правах человека», при финансовой поддержке Европейского союза. Проект реализуется институтом имени Гёте. Авторы видео — Александр Федоров и Михаил Пархоменко, «Шаг в сторону»

Ролик создан в том числе для краудфандинговой кампании по сбору средств для Детского центра на «Планете», которая будет продолжаться до 7 января.

Сирийское лето. Как в Ногинске детей беженцев русскому учили

Откуда в Ногинске взялись сирийцы? Этот вопрос возникал практически у всех моих знакомых. Никто о них ничего не знал и даже не слышал, однако за последние семь лет в городе сформировалась довольно большая община. Группа бизнесменов из Алеппо приехала в Ногинск еще до войны, у себя на родине они занимались швейным производством. А в Ногинске еще в XIX веке было построено первое крупное текстильное предприятие — Богородице-Глуховская мануфактура, которая в перестроечные годы приказала долго жить. Но инфраструктура, пусть и частично разрушенная, осталась. А поскольку природа не терпит пустоты, сирийские швейники тут обосновались и открыли вполне прибыльные предприятия. Когда в Сирии начались военные действия, они перевезли в Подмосковье свои семьи, друзей и родственников. Рабочих рук стало больше, появились новые фабрики. Все бы хорошо, но у большинства из тех, кто перебрался в Ногинск после начала войны, не было даже официального статуса беженца. Владельцы фабрик могли помочь с жильем и работой, но даже временная регистрация большинству из новоприбывших была не по карману. Официально получить статус беженца не получалось, а платить по 20 тысяч рублей за человека могли далеко не все. Ситуация осложнялась тем, что у сирийцев традиционно большие семьи — в каждой трое-четверо детей, а то и больше. Те, что постарше, отправлялись работать на фабрику, младшие оставались дома, под присмотром мам и бабушек. Отдельно оговорюсь еще раз: речь идет не о транзитных мигрантах, а о людях, живущих в Подмосковье годами. Они не претендовали ни на какие пособия — просто хотели спокойно жить и работать, платить налоги и т. п. Но такой возможности у подавляющего большинства из них просто не было.

И вот тут на сцене появляются два очень важных в моей истории человека — директор московского Центра адаптации и обучения детей беженцев Ольга Николаенко и сирийский журналист и общественный активист Муиз Абу аль-Джадаиль. Муиз очень четко понимал, что без образования детей оставлять нельзя: умение работать на швейной фабрике, конечно, ценно, но не позволит ребятам нормально ассимилироваться в России и получить хоть какой-то официальный статус. Ольга выбила финансирование, Муиз нашел помещение — так получилась школа.

Идеальный план действий был такой: возьмем шесть десятков детей, разобьем их на четыре группы, наймем педагогов и все лето будем учить ребят русскому. За это время московские правозащитники мытьем или катаньем добьются от ногинских властей, чтобы дети с сентября пошли в общеобразовательную школу.

Учителей нашли — меня и Елену Юрьевну. Причем свою ставку я разделила с подругой и соратницей Мариной. Она приезжала раз в неделю и давала ребятам азы точных наук — деление и умножение в столбик, больше и меньше, чем отрезок отличается от линии, круговорот воды в природе и т. п. Елена Юрьевна — великолепный преподаватель из Москвы, много лет вместе с мужем-военным переезжала из одного города в другой. Так что полулегальные занятия с сирийскими детьми за сорок километров от дома пять дней в неделю ее не напугали. А я… Мне просто повезло оказаться в нужном месте в правильное время.

С детьми оказалось сложнее — вместо четырех групп удалось сформировать только две. Мы взяли младшую, а Елена Юрьевна занялась теми, кто старше тринадцати. Куда делись остальные дети? Кто-то не захотел тратить лето на бесполезные уроки, кто-то работал на фабрике. Общий уровень знаний потрясал — было ощущение, что последние четыре года ребята находились в ментальной спячке. Дети были одеты по сезону, явно не голодали, но для большинства чтение даже на арабском было настоящим наказанием. В моей группе были ребята, которые успели пойти в первый класс еще на родине, но в Сирии явно по-другому подходили к образовательному процессу. Все было основано на принципе «делай как я»: повторять за учителем, зазубривать, воспроизводить в заданном порядке. Мои сирийцы знали русский и английский алфавит. Могли оттарабанить все нараспев и без запиночки. Но просьба найти на плакате какую-то конкретную букву, например «к», ставила их в тупик. Как только выяснилось, что хоровое пение алфавита отменяется и традиционного рисования крючочков по клеточкам тоже не будет, народ загрустил. Мало того что заставляют писать слева направо, так еще и эти нелепые пропуски между словами… В ход пошли картинки, карточки, картонки, волшебная хоровая гимнастика и скороговорки. Мне никогда не забыть, как они неделями мучились над фразами «В аквариуме у Харитона четыре рака и три тритона» и «За гиппопотамом по пятам следует гиппопотам». Мне до сих пор это снится.

Что у нас была за школа — чудо, а не школа. Улица Рогожская, вся застроенная частными домиками, клумбы, палисадники, тишь и летняя нега. Муизу удалось снять половину дома у русской семьи. На этой половине, недостроенной, необлицованной, с паклей и проводами, торчащими из стен, он пытался организовать школу еще с прошлой зимы. В двух небольших комнатах, под протекающей крышей и с постоянно сбоившей проводкой мы и занимались. Летом там было неплохо. Моя пятилетняя дочь часто ездила со мной на работу: на лето ее детский сад закрыли. Так вот, она была уверена, что у мамы самая лучшая работа в мире.

У нас долго не было нормальной доски, да что доска — стульев на всех не хватало. Ребята сидели на диване и креслах вдоль стены, а я обходила класс, держа у груди картонку, как девица, объявляющая номер раунда на боксерском ринге. Про осанку и правильную посадку можно было забыть сразу — с большим трудом удавалось уговорить детей не жевать во время занятий. Зато на переменах было полное раздолье: народ разбегался по Рогожской, пил из колонки и играл в прятки. Когда пошли дожди, прямо возле нашей калитки образовалась замечательная лужа. В тот день я сделала 26 бумажных корабликов за 15 минут — мой личный рекорд.

У нас не было учебников. Мы с Мариной и Еленой Юрьевной потратили массу времени и сил на поиск подходящих методических пособий, даже попросили помощи на кафедре РКИ при МГУ. Книг теоретических о том, как преподавать русский язык иностранцам, было превеликое множество. Были даже планы по проведению уроков. Были методологические требования к тому, что ученики должны были освоить за учебный год. Но не было ни одной книжки, в которой умный человек написал бы, как преподавать русский детям, которые говорят только на арабском. Нашелся только кривоватый скан разговорника Maan Richa. Al-Russiya Men Ghayri Mou’allem (Русский язык без учителя), изданного в Бейруте в 2002 году. Когда я показала эту книгу старшим ученикам, умевшим читать по-арабски, никто, кроме одной девочки, не понял, о чем в ней речь. Арабский язык в Сирии значительно отличается от того, на котором пишут и говорят в Ливане. Все пособия, которые нам привезли из московского Центра адаптации и обучения, были рассчитаны как минимум на тех, кто старше четырнадцати и знает английский. В результате я делала учебник сама — распечатывала к каждому уроку тематические листы с картинками, делала упражнения на распознавание гласных. Это был очень интересный процесс: мне не нужно было следовать инструкциям, так что уроки получалось вести не на основе методичек, а почти интуитивно. Через пару недель мы привыкли друг к другу, и стало понятно, что ребятам на самом деле интересно и как удержать их внимание.

Московский центр адаптации детей беженцев помогал, как мог. У нас было много синих ручек и тетрадей, цветной бумаги и даже картон для черчения. А мне очень не хватало букварей. Предлагала купить на свои деньги, но Муиз настаивал, что вот-вот скоро все привезут из столицы. Во второй половине июля мне привезли детских книг с большими буквами, бумагу, краски. А еще — восемь разных (sic!) букварей. Я их просто раздала для домашнего чтения и продолжила заниматься по карточкам, картиночкам и листочкам.

В какой-то момент я поняла, зачем в обычных школах на всю мебель масляной краской наносят инвентарные номера. Это делается с одной простой целью — для учета и контроля школьного имущества. Наша школа была живая, даже слишком. Маркеры для доски пропадали с завидной регулярностью, книги и тетрадки перемещались по комнатам со скоростью мысли. Если ты сегодня намертво приколол кнопками плакат к стене, совершенно необязательно завтра он будет на том же месте. Возможно, кому-то срочно потребуются кнопки, и свой плакат ты случайно найдешь через четыре дня за шкафом. А еще была история с мини-мебелью. Кто-то добрый решил помочь школе и передал в дар, то есть безвозмездно доску и стулья. 10 маленьких пластиковых зеленых стульчиков и грифельную доску форматом 50 на 45 см. Доску мы убрали в дальний угол, на ней даже слово «мороженое» не помещалось. А стульчики девочки выносили на переменках на улицу — они сидели в тенечке под кустом сирени и играли в свои тихие девичьи игры. Как-то раз они забыли занести их обратно, и стульчиков осталось только четыре. По большому счету — ерунда, но Муиз расстроился, да и осадочек остался.

Июнь радовал нас новизной впечатлений и хорошей посещаемостью, а в июле случился Рамадан — все ходили сонные и вялые. В августе стало понятно, что ребята устали. Три месяца, без перерывов, пять дней в неделю — для тех, кто планомерно не занимался последние четыре года, это было суровым испытанием. Некоторые дети поначалу ходили на занятия регулярно, потом стали пропускать, появлялись раз в неделю, затем вовсе пропадали с радаров. Я шла к Муизу, который помимо всего прочего выполнял в нашей школе роль директора и завуча, и жаловалась: вот, Мирьям опять нет, Джомы и Джомаля снова нет, ах… Муиз экспрессивно жал на кнопки телефона и начинал вежливо рычать по-арабски. Прогульщики появлялись на следующий день — свежие, отдохнувшие и напрочь забывшие то, о чем мы говорили на предыдущих занятиях. Но все было не зря: те пять-шесть человек, которые умудрялись добираться до школы каждое утро, к августу уже могли читать по-русски. Пусть медленно, пусть по слогам, но я ими гордилась.

Устали не только дети — родители не всегда имели возможность сопровождать ребят на занятия. Кто-то ходил вместе со старшими братьями и сестрами. Младшие ко мне — старшие к Елене Юрьевне. Но были ребята, которых провожали и забирали мамы. Сирийские мамы — это отдельный разговор. Для большинства из них наша школа была клубом, местом для чаепитий и какой-то забавной прихотью, придуманной мужчинами. Они приводили детей, садились рядом и начинали бодро обсуждать по-арабски свои дела и проблемы. По-русски дамы не понимали ни слова, так что мне приходилось использовать их же детей как переводчиков.

Сирийцы в Ногинске не имели прав не только на образование — с медицинской помощью тоже были большие проблемы. Комитет «Гражданское содействие», который финансировал нашу программу, добился приезда к нам «Врачей без границ». Они осматривали всех: и детей и взрослых, оформляли им временные полисы, давали направления на обследование. Именно во время их визитов стало понятно, что сирийцев в Ногинске куда больше, чем казалось. И детей, которые должны были бы ходить на занятия, тоже довольно много. И не все из них прикованы к станку — встречались там ребята из вполне состоятельных семей.

В августе начались серьезные проблемы в общине между сирийцами и курдами. До того момента я не имела ни малейшего понятия, что у нас вообще есть какие-то межэтнические разногласия. Вот лучшие подружки, два месяца сидят рядышком, плетут вместе на переменках браслеты из резиночек, и вдруг — слезы, вопли, чуть ли не драка. Одна из девочек, оказывается, курдка, и она высказала про сирийцев какое-то нелицеприятное замечание, явно подслушанное у взрослых. Все, подруги на век не разговаривают неделю. Некоторые ученики вообще перестали посещать занятия: мужчины боялись отпускать из дома женщин и детей.

Для сирийских ребят и их мам каждая поездка в школу была реальным шагом в неизвестность. У большинства из них не было легального статуса, а значит, они рисковали каждый раз, выходя из дома. Темная одежда женщин, хиджабы на старших девочках — все это не могло не привлекать внимания со стороны доблестных органов охраны правопорядка. Беженцы без документов — это дойная корова, тарифы хорошо известны всем участникам процесса: сколько стоит откупиться от проверки паспорта, сколько — чтобы получить временную регистрацию… Наш доблестный Муиз взятки давать категорически отказывался, в результате ему, как и многим другим неплательщикам, не продлили статус временного беженца. К концу лета стало понятно, что в России он оставаться не сможет — в сентябре он планировал улететь в Стокгольм.

Настроения в народе тоже не внушали особых надежд. Узнав, что я работаю с детьми сирийских беженцев, многие мои земляки приходили в негодование. Зачем помогать беженцам? Почему Россия должна всех кормить и принимать? И третий риторический вопрос, самый, на мой взгляд, главный: почему нам, русским, никто не помогает?! В это лето у подмосковных пенсионеров отняли право на бесплатный проезд в Москве. С валютным курсом творилось что-то страшное, помидоры чернели прямо на кустах, а всю морковь поела медведка. Хорошо плодились только слива, кабачки и слухи о запрете моющих средств.

К концу лета стало понятно многое. Например, что наши ребята точно не попадают в ногинские школы — никак, ни за что и никогда. Городской департамент образования отказывался брать детей без регистрации. Комитет «Гражданское содействие» подал иск против Министерства образования, но Верховный суд вынес вердикт не в нашу пользу: дети мигрантов не имеют права посещать школу, не имея регистрации по месту жительства. Dixi. Удивительный факт: в то же самое время в маленьком подмосковном городе Лосино-Петровский Ольга Николаенко организовала еще одну школу для детей сирийских беженцев. Но там местные власти и помещение для занятий помогли найти, и в школу обещали устроить. Ногинск же оказался крепок, морально устойчив и не хотел сдавать позиций. На официальном приеме у главы департамента образования г. Ногинска Ольге и Муизу было не только отказано в помощи. Прямо во время официальной беседы в кабинет главы департамента были вызваны представители УФМС, чтобы проверить документы «у этих подозрительных граждан».

Хороших новостей практически не было. С одной стороны, не пускали и запрещали, с другой стороны, наши занятия подходили к концу. Программа была рассчитана на три месяца, а уж как ее продолжать, в какой форме и где найти финансирование — четко ответить на эти вопросы не мог никто. Пока собаки лаяли, наш караван шел. Начали готовить выпускной праздник, разучивали песенки, рисовали и вырезали гирлянды из бумаги. Ребята из моего класса сделали большой коллаж — солнечный город, полный цветов и деревьев, радостная детская картина с облаками и радугой.

Оставалась последняя неделя занятий. 24 августа, в понедельник, я приехала в школу, как всегда, к 9.30. По дороге встретила жутко напуганную сирийскую маму и двух учениц из моей группы. Мама замахала руками, сказала, что «ви гоу хоум» и «скул клозет». Да, пора было идти домой, школу действительно закрыли.

В субботу на Рогожскую пришли мужчины из УФМС. В одной половине дома мы занимались с детьми, в другой жили хозяйки. Три женщины и маленький ребенок спокойно отдыхали в свой законный выходной и явно не рассчитывали, что к ним придут с обыском. Их допрашивали часа три, перерыли все сверху донизу, причем досматривали не только помещение школы, но и личные вещи хозяек. Чем уж их пугали, чего наговорили суровые дяденьки из УФМС, каких представителей «Аль-Каиды» они искали в их комодах с бельем — об этом история умалчивает. Немного позднее был озвучен официальный предлог — жалобы от соседей. Мол, много детей непонятной наружности на улице крутится по утрам. А еще они громко смеются и нашу сливу рвут, вот. Почему по поводу таких жалоб пришел не участковый, а наряд УФМС? Почему, если им нужно было найти «Аль-Каиду», не прийти в будний день во время занятий? Науке это не известно.

Мы с Еленой Юрьевной успокоили хозяек, как смогли. Забрали свои книжки, картонки, папочки, загрузили в машину и поехали домой. Так и закончилась наша летняя школа — за неделю до начала всероссийского Дня знаний. Так я и не попрощалась с Мухаммедом и Джахад, Фаридой, Рубин, Фатимой и Руа, Бушрой и Рагад, Алей и Мирьям, Джомой и Джваном…

Да, в России есть проблемы с мигрантами. Что скрывать, у нас тут проблем с мигрантами даже больше, чем следует… Но думаю иногда: а если б мы учили не мусульман из Сирии, а, скажем, христиан из Сербии или Молдовы? Стали бы с налету школу закрывать или нет? Я не аналитик, и мне сложно обсуждать вопросы геополитики, но если уж в страну прибывают беженцы, то первое дело властей — учет и контроль. Дети должны иметь возможность получать образование и медицинскую помощь. Страна, способная обеспечить этот социальный минимум, может по праву называться цивилизованной. Без легального статуса дети сирийских беженцев лишь пополнят и без того роскошные ряды ногинского криминалитета. Ногинск пережил нашествие чеченцев и абхазцев, на той же Рогожской среди наших соседей были армянские и украинские семьи. Подлость — она не зависит от религии и национальности. Я не знаю, кто писал жалобы, но не удивлюсь, если это были те же самые соседи, которые сперли шесть зеленых пластиковых стульчиков.

Пока мы ждали, как разрешится ситуация со школой, волшебным образом переменилась политическая обстановка. Европа открыла двери перед сирийскими беженцами, и началась повальная эвакуация. Что сирийцы видели хорошего в Ногинске за последние пять лет? Они работали как проклятые по 14 часов в сутки с минимальными шансами на легализацию. За последние две недели многие семьи быстро собрали необходимые документы и отправились в Норвегию и Швецию. Там все придется начинать сначала, но будет программа адаптации, медицинское обслуживание, школа, работа. Правда, все равно надо будет пройти экстренные трехмесячные языковые курсы. Но это ничего, моим ребятам не привыкать. Lycka till.

Елена Дроздова, «Сноб».

Центр адаптации детей беженцев запустил краудфандинговый проект на «Планете»

В среду, 7 октября Комитет «Гражданское содействие» запустил на «Планета.Ru» краудфандинговый проект, цель которого — собрать деньги на работу Центра адаптации и обучения детей беженцев. За два дня акции уже собрано более 10 тысяч рублей.

Чтобы Центр смог продолжить свою деятельность и расширил программу для дошкольников – увеличил количество занятий – нам необходимо 436 905 рублей на полгода. Все собранные средства пойдут на оплату труда психолога и администратора, питание, проездные для детей (иначе они не смогут приезжать на занятия), канцтовары, материалы для творчества, игры и игрушки.

В последние месяцы волонтеры Центра организовали специальную программу «Длинный день» для дошкольников и проводят занятия каждую неделю. Программой руководит психолог, который разрабатывает планы занятий, обучает волонтеров и дает рекомендации. Именно ее мы хотим сохранить.

Результаты запуска этой программы нельзя описать в цифрах, но для любого наблюдателя они очевидны: дети, которые на момент обращения родителей в Центр или вовсе не шли на контакт, или постоянно проявляли агрессию, после игровых занятий научились нормально общаться друг с другом и со взрослыми. Кроме того, маленькие беженцы стали гораздо лучше говорить по-русски и смогли социализироваться.

Центр адаптации и обучения при Комитете «Гражданское содействие» — волонтерский проект, который существует с 1996 года, когда из-за Первой Чеченской войны в Москву приехало много беженцев с Северного Кавказа. Волонтеры Центра помогают детям поступить в школы, выполнять домашние задания, занимаются с детьми русским языком, математикой, английским и другими предметами.

Сейчас в Центре 73 ребенка из Афганистана, Демократической Республики Конго, Сирии, Украины, Узбекистана, и других стран. Занимаются с ними 57 волонтеров – люди самых разных возрастов и профессий.

Этим летом центр оказался под угрозой закрытия – арендатор расторг договор и попросил освободить помещение. Занятия по старому адресу пока не проводятся, но волонтеры не прекращают свою работу на временных площадках и продолжают искать постоянное помещение для занятий.

Елена Срапян,  «Гражданское содействие».

Фото: Александр Федоров.

Учить нельзя отказать

Марьяна Торочешникова: Верховный суд России, хотя и отказался признать незаконными положения приказа Минобрнауки №32 от 22 января 2014 года, однако отметил, что чиновники не вправе при приеме детей в школу требовать от их родителей подтверждение легальности пребывания в России и регистрацию. Отчего не всех приняли в школы 1 сентября? Почему суды вынуждены заниматься вопросами школьного образования?

В студии Радио Свобода — председатель Комитета «Гражданское содействие» Светлана Ганнушкина, координатор проектов Комитета «Гражданское содействие» Анастасия Денисова, курирующая вопрос доступа к образованию, беженец из Афганистана Харун-шах Дауд-шах и один из его сыновей Мухин-шах.

Харун-шах, я знаю, что вы — богатый отец, у вас 9 детей. И насколько я понимаю, сейчас никто из них не учится.

Харун-шах Дауд-шах: Совершенно верно. Я благодарю своего Бога и Россию, что мы живем в России! Я учился в городе Волгограде 23 года назад, еще во время Советского Союза, а после окончания учебы вернулся в Афганистан. В то время у нас в Афганистане были советские войска, и все было хорошо и нормально. Когда советские войска вышли, у нас стало чуть-чуть хуже, и так до сих пор. Пришло время, когда люди из Талибана и Аль-Каиды убивают мирных людей, не спрашивая ни о чем! На этом попался наш отец. Мне дали предупреждение, что я останусь без работы, потому что учился в России и работаю с иностранцами. Потом было второе письмо-предупреждение, и мне позвонили из больницы, сказали: «Ваш отец попал в аварию». А потом уже в больнице мне сказали, что поймали человека, который убил отца. После этого мне еще раз прислали письмо: «В этот раз будет твоя очередь. Мы вас тоже будем убивать». Это писали те, кто себя считает Аль-Каидой. Мы эти письма отдали в полицию, но они, к сожалению, ничего не смогли сделать. Мне написали, что разберутся со мной и с моими детьми. Я решил, что мне надо ехать, попросил своих друзей здесь, с которыми мы вместе учились, и они мне прислали приглашение. Я сделал визу, и мы приехали в Россию.

Марьяна Торочешникова: Это когда было?

Харун-шах Дауд-шах: В 2012 году. И вот мы живем тут уже 3, 5 года, и мои дети не учатся. Шестеро из моих 9 детей уже готовы учиться, и мы пытаемся вместе с организацией «Гражданское содействие» добиться, чтобы они учились. Мы обращались к директорам школ, но они говорят: у вас и ваших детей нет регистрации, поэтому мы не сможем взять их на учебу.

Марьяна Торочешникова: Насколько я понимаю, вы в России находитесь легально, у вас временное убежище.

Харун-шах Дауд-шах: Совершенно верно. Я беженец.

Марьяна Торочешникова: Мухин-шах, а ты хочешь учиться в школе в России? Ты говоришь по-русски?

Мухин-шах

Мухин-шах: Да.

Марьяна Торочешникова: А кто тебя учит русскому языку?

Мухин-шах: Школьные учителя.

Светлана Ганнушкина: Он ходит в Центр адаптации и обучения детей беженцев Комитета «Гражданское содействие», где их действительно учат настоящие учителя. Это наш ребенок! В 1996 году, когда нельзя было отправить в школу детей без регистрации, был образован этот центр, и тогда он отчасти заменял школу. Мы с этим боролись дважды, и оба раза побеждали — в Московском городском суде, потом в Верховном суде, и детей в школу стали брать. Но Центр сохранился как центр подготовки к школе. Сейчас, к сожалению, история опять повторяется, детей в школу не берут, и наш Центр фактически заменяет школу. Но никаких документов об образовании мы не выдаем, мы просто помогаем детям освоить русский язык, адаптироваться. Они там обретают еще и свое общество, празднуют праздники разных стран и в коллективе чувствуют себя дома.

Марьяна Торочешникова: У тебя много русских друзей?

Мухин-шах: Да, много.

Марьяна Торочешникова: И на каком языке вы общаетесь?

Мухин-шах: На русском.

Марьяна Торочешникова: Светлана Алексеевна, а как вообще получилось, что детей не берут в школу?

Светлана Ганнушкина: Это получилось не в первый раз. В 1996 году эта идея впервые возникла на уровне Москвы. Москва и сейчас лидирует. Во многих других городах детей в школы все-таки берут. Образовательные учреждения все же ставят основной целью выполнение своих обязанностей учить детей. Тогда было распоряжение мэра Москвы, мы его оспаривали в Мосгорсуде, потом в Верховном суде, и тогда суд нас поддержал, и это правило было отменено. В 2012 году Министерство образования уже на федеральном уровне выпустило приказ 107-ой. Тогда детей не стали брать в школу, был поднят шум на общественном уровне, и к нам на встречу пришел заместитель министра, который просто осознал, к чему привел этот приказ, и буквально в течение нескольких дней появилось разъяснение. Ну, вот мы так и жили с 2012 года: был приказ, были разъяснения, и из разъяснений следовало, что окрестных детей берут в приоритетном порядке, а всех остальных — уже потом, на оставшиеся места. И этих мест хватало, брали, несмотря на отсутствие регистрации и даже нелегальное положение.
Светлана Ганнушкина

Честно говоря, в 43-ей статье Конституции РФ не сказано ни единого слова о том, что нужна регистрация и даже легальное положение. Это нормальная ситуация: есть ребенок — его надо учить. Так во многих странах, между прочим. А вот полтора года назад на нас свалился этот новый приказ 32, и школы однозначно поняли его так, что детей без регистрации брать нельзя. Мы сначала надеялись, что Министерство образования снова выпустит разъяснения, но этого сделано не было, и нам пришлось обратиться в суд.

Марьяна Торочешникова: Насколько я понимаю, по меньшей мере 57 семей обратились именно в «Гражданское содействие» с подобной проблемой. Но это только капля в море от общего количества тех, кто испытывает такие проблемы.

Анастасия Денисова: Да, в моем списке их на данный момент 64, и это не все, конечно, но это просто показывает особенную ситуацию в Москве. Есть люди с отказом в доступе и в Московской области, и в других регионах. Но мы прежде всего работаем в Москве, и здесь, конечно, подавляющее большинство таких обращений об отказе в доступе в школы.

Марьяна Торочешникова: А что было в Верховном суде?

У родителей есть обязанность — обеспечить обучение детей, а у государства есть обязанность — учить

Анастасия Денисова: В Верховный суд мы обратились от лица двух наших заявителей — это гражданка Сирии в интересах своей дочери и гражданин Узбекистана из Твери. Оба законно находятся на территории России, но детей в школу не брали. И мы хотели на их примере посмотреть, как же работает весь этот приказ, и обжаловали его в двух пунктах — это пункт по обязательному предъявлению регистрации по месту пребывания или по месту жительства для детей и документы, подтверждающие правовое положение родителей. Мы высказывали свою позицию, что это противоречит и Конституции РФ, статье 43-ей, которая гарантирует право на образование каждому ребенку, и федеральному закону об образовании, где также говорится, что единственной причиной, почему ребенка можно не взять в школу, является отсутствие мест в этой школе, а не отсутствие документов. И еще ряд других положений прямо говорит о том, что у родителей есть обязанность — обеспечить обучение детей, а у государства есть обязанность учить, и это превалирует над всеми требованиями каких-то конкретных бумажек в каждой конкретной школе.

Марьяна Торочешникова: То есть, если бы чиновники так же формально подходили к исполнению обязанностей, как они иногда это делают, то сейчас Харун-шаха должны были бы привлечь к ответственности за то, что его дети не учатся?

Анастасия Денисова: Я бы сказала, что органы опеки должны были бы, как минимум, заинтересоваться, почему ребенок не в школе.

Светлана Ганнушкина: И у нас, кстати, такой случай уже есть. В Домодедово живет узбекская семья, детей не взяли в школу. И вот старая учительница обнаружила их на улице и заинтересовалась, почему дети школьного возраста бегают в школьное время по улице. Она нашла родителей, отец объяснил, что у него временное убежище, как же как у Харун-шаха, тем не менее, его детей не взяли в школу. И она благодаря своим старым связям добилась того, что детей в школу взяли! Вот это личное влияние советской учительницы, которая привыкла к тому, что иначе не бывает.

Где-то через полгода после этой истории был проведен большой тест, проверка в школе, и там максимально можно было набрать 55 баллов. Так вот, дочка этого нашего Сабира набрала 53, а 55 баллов набрал только еще один ребенок. То есть она оказалась второй по уровню! И он еще огорчался, что его сын не дотянул, оказался в середняках. Но ни тот, ни другая не были худшими детьми. Они просто очень мотивированы к тому, чтобы учиться.

Марьяна Торочешникова: Но у них могло не быть этой возможности, если бы не добрая женщина.

Светлана Ганнушкина: Добрая и ответственная! Это же проявление гражданственности. Она — гражданка этой страны, и она отвечает за то, что здесь происходит.

Марьяна Торочешникова: А что отвечали в Верховном суде представители Минобрнауки?

Анастасия Денисова

Анастасия Денисова: Вот это самое интересное. Мы вообще до последнего думали, что наш иск удовлетворят, и вообще, все складывалось в нашу пользу, потому что все были согласны с тем, что мы говорим: дети должны учиться, а отказывают незаконно, приказ двусмысленный, разъясните его, пожалуйста. И представитель Министерства образования и науки в суде говорила замечательные вещи, и тот протокол, который мы попросили в суде и распечатали, мы будем прикладывать к тем пакетам, которые даем родителям, чтобы они это всем показывали. В частности, представитель Минобрнауки говорит: «Если дети не проживают на данной территории, то есть не имеют регистрации, но в школе есть места, то родители предъявляют в школу только свидетельство о рождении».

Требование регистрации в этом приказе носит исключительно технический характер

И в итоге Министерство юстиции поддерживало позицию Минобрнауки, они говорили, что требование регистрации в этом приказе носит исключительно технический характер, для того чтобы тем детям, у которых есть регистрация по месту жительства, обеспечить первую очередность зачисления, а всем остальным — вторую очередь, если в школе есть места. И в решении Верховного суда, несмотря на то, что оно, вроде бы, отказывает нам, разъясняются эти положения, которые мы оспариваем, как раз так, как оно и должно быть. Оказывается, все неправильно понимали, что нужно что-то предъявлять. Там говорится: «Дополнительное предъявление документов, в частности, свидетельства о регистрации, не регламентирует основания отказа в приеме в образовательную организацию» — то есть не может служить основанием для отказа. «Отсутствие перечисленных документов не может являться основанием для отказа в приеме ребенка в школу», — говорится уже прямо. И по аналогичным мотивам не может служить основанием для такого отказа не предъявление родителями детей документов, подтверждающих право заявителя на пребывание в РФ, то есть вопрос о документах родителей тоже не должен вставать в школе. В некоторых случаях мы это решение Верховного суда даем родителям для переговоров с директорами, и оно уже работает!

Марьяна Торочешникова: Это само по себе странно — почему такими вещами должны заниматься суды? Харум-шах, а вы пытались через суд решить вашу проблему?

Харун-шах Дауд-шах

Харун-шах Дауд-шах: Я, конечно, пошел бы в суд, но я сначала попросил помочь Светлану Алексеевну. Они всем очень хорошо помогают, и я попросил, чтобы они и за нас ходили в суд.

Анастасия Денисова: Трудно собрать документы, чтобы идти в суд. Туда надо идти с конкретными письменными отказами. Что говорят директора школ? «С удовольствием вас возьмем, однако сходите в ОСИП, принесите документы…» ОСИП — это Окружная служба информационной поддержки, это такие технические службы, которые все наши обращения к ним отсылают обратно, с ними даже невозможно переписываться, они никакой ответственности не несут, как государственная структура. А окружные управления образования были упразднены, оттуда нам тоже возвращаются письма. В итоге у нас переговоры только с Департаментом образования, от которого нам приходят стандартные ответы, что только через электронную очередь, иного способа не предусмотрено, все документы согласно приказу №32. Приходишь в ОСИП, там тебе говорят: сначала показывайте все документы, потом мы вас заносим в электронную форму, с помощью которой вас потом приглашают на беседу с директором.

Мы уже в последнее время в «Гражданском содействии» сами стали почти филиалом ОСИП, начали заполнять людям эти формы, потому что большинство заявителей не могут разобраться со всеми терминами, с электронными формами. И вместо регистрации, обязательной там, но не обязательной, как мы выясняем, по приказу, мы забиваем адрес фактического проживания. Это в некоторых случаях позволило при личной беседе, назначенной директором, объяснить, почему человек не может указать эту самую регистрацию. А таких причин великое множество. Человек в большинстве случаев не по своей злой воле не идет регистрироваться. Ведь только собственник может пойти и зарегистрировать человека. А собственник может находиться за границей или, например, в тюрьме, может быть больным, может жить на другом конце Москвы…

Светлана Ганнушкина: Но основная причина, по которой собственник не регистрирует, состоит в том, что наш гражданин хочет минимизировать свои отношения с государством. Он боится, что у него будут неприятности. И хотя очень часто говорят, что он просто не хочет платить налог, это не так. Любой арендодатель, если он согласится, может на 13 % увеличить плату, и арендатор согласится на это, если за это получит регистрацию. Мы это точно знаем, потому что у нас иногда бывают средства на аренду квартиры от организации, и найти такого владельца, который согласится сделать это официально, очень трудно. Пожалуйста, пусть живут, но регистрировать не хочу. Но дети-то не должны от этого страдать!

Марьяна Торочешникова: Но непонятна позиция директоров школ.

Светлана Ганнушкина: Они боятся. Им угрожают тем, что их привлекут по КОАПу (Кодексу об административных правонарушениях) — по той статье, по которой привлекают работодателя, если он берет работника, нелегально находящегося на территории страны. Пугает Федеральная миграционная служба. Очень многие директора говорят, что их предупреждали, что, если они это сделают, то будут оштрафованы именно как нарушители Административного кодекса. Хотя это совершенно разные правовые институты!

Анастасия Денисова: В Верховном суде судья спросил: «А если мы уберем из приказа требование доказывать свое правовое положение, как пострадает школа? В каких целых вы вообще это ввели»? И представитель Минобрнауки сказала: «статья 18.11 КОАП, непредоставление сведений о составе учащихся, об иностранных гражданах в соответствующие службы». Вот, значит, если Миграционная служба запросит, вроде как это защита директора, чтобы он мог предоставить сведения об учениках. Последовал вопрос: «А почему он не может предоставить сведения, что столько-то с регистрацией, столько-то с местом жительства в других районах, столько-то без регистрации?» На этот вопрос мы ответа не получили. Эти вопросы задавал суд и задавали мы, как участники судебного процесса.

И вот еще почему мы не можем пойти в суды с такими делами, как у Харун-шаха: трудно добиться письменных отказов, что «мы не берем такого-то из-за отсутствия регистрации». Это устные отказы.

Еще одна проблема – дети, которые уже учатся, и у них закончилась регистрация. Или учителя знают о том, что будет проверка, и начинают говорить родителям: заберите своих детей сами, или мы их исключим. У нас был случай, когда двоих детей исключили из школы, потому что у них закончилось разрешение на временное проживание. Отец обратился в суд в Твери и с помощью как нашего адвоката, так и привлеченного, адвоката «Миграции и права»… Поскольку был четкий приказ с синей печатью об исключении ребенка в связи с окончанием его регистрации, то суд мог рассмотреть его и признать недействительным, противоречащим федеральному закону об образовании, в котором четко записаны причины, по которым ребенка можно исключить, и такой причины, как «у него закончилась регистрация», там нет. Поэтому дети, которых взяли в школу, не должны бояться, что их могут исключить.
Марьяна Торочешникова: У меня такое ощущение, что все происходит в целях экономии. В течение двух последних лет всем разъясняли, что теперь деньги на обучение конкретного ребенка будут отправляться в школы адресно, поэтому нужно сосчитать и перерегистрировать всех детей, чтобы понять, за кого государство платит. Вероятно, российское государство решило не платить за не своих граждан. Другого объяснения этому я не нахожу.

Светлана Ганнушкина: К сожалению, у нас в стране, и в законотворчестве в том числе, происходит очень много совершенно необъяснимых, явно неразумных вещей. Очень много принимается разных законов, и они, как правило, носят репрессивный характер. Там, где можно было бы гораздо проще выйти из положения, вместо этого организуются какие-то репрессии. Это же тоже репрессия – отлучать детей от обучения в школе. Мне кажется, это настолько негосударственное действие, противоречащее всем интересам российского государства, что удивительно, как этого не понимают власти! Во-первых, мы оставляем 9 детей Харун-шаха бегать на улице. Ведь папа не может за ними следить, он должен зарабатывать, чтобы их кормить. Мама тоже не может непрерывно находиться с детьми. Значит, дети оказываются на улице. Какая среда аккумулирует таких детей? Наша власть должна подумать об этом. И наше общество не заинтересовано в том, чтобы увеличилось количество беспризорных детей на улицах. Это мгновенно поняла бывшая советская учительница, но не понимают нынешние большие чиновники.

Есть и вторая сторона дела. Мы все время говорим, что теряем влияние в мире — наша культура и наш язык. А для того, чтобы наша культура и язык распространялись, нужно учить этих детей! И когда эти афганцы, сирийцы или узбеки вернутся к себе на родину, когда там будет все хорошо, они же будут носителями русского языка. Как же можно этим не пользоваться? Вот одна журналистка рассказала мне, как она приехала в Германию, и первыми к ним пришли органы образования. И первое, что было сказано: детей – в школу. В ее совершенно замечательной статье написано, как потом возились с этими детьми, как этих детей там уговаривали учиться, как с ними обращались, как к ним пригласили пожилого человека, волонтера, который ими занимался, и чтобы дети захотели учить немецкий, он с ними стал заниматься русским, они его учили русскому.

Марьяна Торочешникова: А есть ли другие способы воздействия на чиновников Департамента образования или на директоров школ, кроме судебных? Какую позицию занимает здесь прокуратура?

Анастасия Денисова: Генеральная прокуратура в лице ее представителя изложила свою позицию в Верховном суде, и до последнего нам казалось, что она прямо полностью совпадает с нашей позицией, а в конце выяснилось: они считают, что наш иск удовлетворять не надо. Никто с нами не спорил, что дети должны учиться. Позиция заключалась в том, что в этом 32-м приказе прямым текстом указано только одно основание для отказа – это отсутствие мест (и позиция прокуратуры, зачитанная в самом конце заседания, это указала), а все остальные требования второстепенны и не могут служить тем самым основанием.

Марьяна Торочешникова: А могут ли беженцы… Вот Харун-шах может прийти сейчас в прокуратуру и сказать: мы здесь живем, моих детей не берут в школу, помогите нам, пожалуйста?

Светлана Ганнушкина: Вообще говоря, оспаривать можно не только действия должностных лиц, но и бездействие. Он может прийти в суд без отказа и сказать, что не может устроить детей в школу, потому что ему отказывают устно. Он может обратиться с таким заявлением в прокуратуру.

Марьяна Торочешникова: А вам известны случаи, когда прокуроры по собственному почину выступали бы в защиту неопределенного круга лиц по этой проблеме?

Светлана Ганнушкина: Да, прокуратура выступала в защиту неопределенного круга лиц. Но в какой-то момент прокуратуру и общественные организации лишили такой возможности, то есть в закон были внесены поправки, по которым нельзя выступать в защиту неопределенного круга лиц. Потом прокуратуре вернули это право, а нам — нет. И у нас был случай, когда мы вместе с прокуратурой защищали в Москве право быть поставленными на учет для вынужденных переселенцев. Это было удивительно! Москва хочет отринуть от себя все проблемы, а пользоваться только преимуществами столицы государства, что, конечно, совершенно недопустимо.

Тогда Москва распоряжением Лужкова приняла положение о том, чтобы ни беженцев, ни вынужденных переселенцев не ставили на учет. И прокуратура выступила, и одновременно мы подали жалобу — мы выступали вместе с прокуратурой. Были случаи, когда мы вместе с прокуратурой оспаривали постановления правительства РФ. В 2002 году мы оспаривали закрытое право внутриперемещенных лиц из Чечни получить компенсацию и дважды выигрывали.

Марьяна Торочешникова: Вероятно, с тех пор что-то изменилось…

Светлана Ганнушкина: Конечно, изменилось! И не только в прокуратуре что-то пошло не так…(смеются)

Анастасия Денисова: Мы передали в городскую прокуратуру, прокурору по делам несовершеннолетних все наши обращения и до сих пор ожидаем ответа. У прокуратуры города Щелково со дня на день появится конкретный шанс показать свою позицию в этом вопросе, потому что именно в прокуратуру директор одной школы города Щелково отправила беженца из Узбекистана, чтобы там, как она сказала, дали отмашку, что делать с этим ребенком. Отец написал заявление, и ему сказали, что в ближайшее время позвонят, потому что понимают срочность вопроса: ребенок 1 сентября не пошел в школу. Очень надеемся, что прокуратура города Щелково станет образцом.

Марьяна Торочешникова: Это просто нежелание брать на себя ответственность.

Светлана Ганнушкина: Да. Я, кстати, член общественного совета при московской прокуратуре, и на заседании совета я ставила этот вопрос. И я все эти жалобы отдала в руки тому прокурору, который занимается образованием. Пока обратная связь не поступила.

Марьяна Торочешникова: Харун-шах, а вам после всех этих проблем еще хочется оставаться в России?

Харун-шах Дауд-шах: Мы чувствуем себя как люди на территории России, и нам хочется жить в России, но: если нам, во-первых, дадут документы, а во-вторых, устроят на работу. Как мы можем жить без документов? Нарушается закон. Кроме России, я бы никуда не поехал, потому что я учился здесь, говорю по-русски. Я хочу, чтобы мои дети учились! И я буду обращаться, к кому надо, чтобы нам дали документы.

Марьяна Торочешникова: Мухин-шах, а что тебе нравится в России?

Мухин-шах: Учиться! Жизнь нравится. Мне вся Россия нравится!

Светлана Ганнушкина: А какой предмет тебе нравится больше всего?

Мухин-шах: Математика.

Марьяна Торочешникова: Вот Харун-шах – беженец, но есть же люди, которые официально приезжают в Москву работать, у них есть все документы, и некоторые приезжают с детьми. Что происходит с ними?

Анастасия Денисова: Они испытывают те же сложности. Это люди из Узбекистана, Таджикистана, Украины, Молдавии, которые обратились за патентами по новому образцу. Они приезжают с детьми, у них патенты на год. К нам обратилась одна из таких семей – Светланы из Узбекистана, и один из первых вопросов у нее был: «Я же плачу каждый месяц налог по 4 тысячи, и мой муж платит 4 тысячи! Почему эти налоги не могут пойти на то, чтобы моему Артему устроиться в государственную школу?»

При этом она прошла все круги! Начала она с того, что пришла в УФМС и сказала: «Вот мой ребенок, у него трехмесячная регистрация по тому адресу, где мы живем, вот мой патент на год, вот моя продленная регистрация — продлите ему на год регистрацию по моему патенту или по патенту отца». На это ей сказали: «Это не предусмотрено законодательством, мы не можем дать ему годовую регистрацию». Мы с ней вместе ходили в школу, где нам несколько раз сказали, что они с удовольствием взяли бы Артема, они хотят, но не могут. Если только мама принесет годовую регистрацию на ребенка… «Идите в Департамент образования. И помогите нам тоже, нам не нравится этим заниматься – проверять регистрацию и разбираться, что такое РВП, ВНЖ и СБ», — говорит мне завуч в этой школе.

Светлана обратилась в Департамент образования, где получила такую же стандартную отписку, как мы получаем на все наши обращения: только электронная очередь! Она записалась, но это ей ничем не помогло — тот же отказ из школы. Она обращалась в администрацию президента России, ей там ответили, что спустили это обращение в Министерство образования и науки. А из Министерства ответили: вы вправе учиться, обращайтесь к директору образовательного учреждения, все решение за ним.

Круг замкнулся. И это одна из семей, которые в последние дни августа объехали всю Московскую область, стучались в кабинеты директоров и умоляли, чтобы детей зачислили при имеющихся документах, клялись, что сделают и принесут эту регистрацию. И нашли школу в области: сами живут в Москве, а ребенка каждое утро возят в школу по 50 минут на транспорте. И они рады, что хотя бы так… При этом они обращаются за РВП (разрешением на временное проживание), рассматривают Россию как страну своего будущего проживания. Причем это русская семья…

Марьяна Торочешникова: В прошлом году в Россию хлынул огромный поток беженцев с Украины, было больше 300 тысяч человек, официально получивших временное убежище. Всем, кто выезжал с Украины, с Донбасса, говорили: приезжайте, все получите, мы вас встретим, устроим, дадим работу, будем учить ваших детей. Что происходит сейчас?

Светлана Ганнушкина: Все это было в марте 2014 года. Российские власти поставили великолепные МЧСовские лагеря, уровню которых удивлялись даже сотрудники международных организаций, и общество принимало замечательно, и временное убежище давали, и в Москве был открыт специальный пункт для украинцев. Это грустно, но украинские беженцы сыграли, видимо, свою пропагандистскую роль. Закончилось это 22 июля того же 2014 года. В этот день было издано постановление 691, согласно которому Москва, Московская область, Санкт-Петербург, Ростовская область, Чеченская республика, Севастополь и Крым были закрыты для украинских беженцев. Было сказано: в этих регионах мы их больше не принимаем. А куда ехать – непонятно. У очень многих как раз там родственники и знакомые…

Марьяна Торочешникова: Но дети тех, кто приехал в прошлом году, сейчас могут учиться?

Светлана Ганнушкина: Проблемы были у тех, кто не имел регистрации. Это те, кто приехал и получил временное убежище, а таких к концу прошлого года было 214 тысяч. Но на самом деле их гораздо больше 300 тысяч: многие остались без статуса, превратились в таких же нелегальных иностранцев, как и другие. И у них такие же проблемы с детьми.

Анастасия Денисова: Елена из Донецка обратилась к нам по поводу своего ребенка-первоклассника. Она, имея временное убежище и трехмесячную регистрацию, не смогла устроить его в школу из-за отсутствия годовой регистрации (то есть требования были такие же). И она смогла найти школу в области с каким-то уникальным директором, которая 31 августа сказала сразу нескольких родителям, что детей возьмут, что есть федеральный закон об образовании: каждый должен учиться. И она тоже будет возить ребенка довольно далеко.

У нас есть обращение от Юлии из Луганска, которая тоже столкнулась с отказом, и это уже после предварительного заседания в Верховном суде, после которого пресс-служба Министерства образования и науки дала релиз на ИТАР-ТАСС, что регистрация не нужна. И это ей в частном случае помогло устроить ребенка в московскую школу, но, опять-таки, с требованием принести полный пакет документов в будущем.

Есть случай маленького Святослава, которого и в прошлом году в сентябре не взяли в школу в Москве, и в этом году тоже, и родители поехали по областям искать школы. Нашли, по-моему, где-то в Орловской области, где взяли в школу уже 8-летнего ребенка.

Светлана Ганнушкина: Есть случай Маши, которая полгода прожила у нас в офисе с Андрюшей, которого взяли в конце концов в школу без регистрации и даже без временного убежища. Родители находятся в состоянии суда по поводу временного убежища, но ребенок учится. У нас полгода ушло на эту борьбу.

Марьяна Торочешникова: А вы видите какой-то простой выход из этой ситуации? Что нужно сделать, чтобы дети учились?

Светлана Ганнушкина: Простой выход – это 43-я статья Конституции РФ! Надо брать детей в школу. Конституция – это у нас закон прямого действия, и там сказано очень много хороших вещей. Но однажды я в суде услышала от судьи: «Ах, как вы мне надоели с вашей Конституцией!» У нас в России одна Конституция, и она должна соблюдаться. Это совсем несложно. И мы умели это делать.

Анастасия Денисова: Надо просто директорам школ не бояться и брать детей, действовать в соответствии с федеральным законом и Конституцией.

Светлана Ганнушкина: Не каждый директор школы готов к борьбе, и надо его просто освободить от этой борьбы и дать ему возможность выполнять свою работу. Учителя должны учить, врачи должны лечить.

Марьяна Торочешникова: А какую позицию по этому вопросу занимает уполномоченный по правам ребенка? Господин Астахов, например, или уполномоченный по правам ребенка в Москве делали какие-то заявления?

Светлана Ганнушкина: Господин Астахов — не то лицо, с которым мы поддерживаем тесные контакты.

Анастасия Денисова: Наши заявители к ним обращались, но эти уполномоченные тоже ничем не помогли. А вот уполномоченный по правам человека в городе Москве, вроде бы, занимает нашу позицию.

У нас в России одна Конституция, и она должна соблюдаться

Светлана Ганнушкина: Да, и она была на заседании прокуратуры, где я выступала, и очень энергично на это отреагировала. Она нас поддерживает.

Марьяна Торочешникова: А вы намерены идти дальше и обжаловать этот отказ в президиуме Верховного суда, например?

Светлана Ганнушкина: Я в этом не уверена. Мне кажется, что этот отказ дает нам определенные возможности. Мы будем еще обжаловать этот приказ, потому что у нас есть и другие заявители в трудном положении, и у них есть основания обжаловать другие части этого приказа. Мы будем добиваться через прокуратуру и суд, чтобы всех детей брали в школу.

Марьяна Торочешникова: Что само по себе это звучит странно…

Светлана Ганнушкина: Конечно! Мы тратим на это свою жизнь и жизнь детишек, которые остаются вне школы и теряют самое драгоценное время – детство, когда человек получает знания, когда у него формируется сознание. Вот пока он любит Россию, надо пользоваться этим! Не так уж много осталось в мире тех, кто любит в Россию, и надо это ценить!

Анастасия Денисова: Мне очень хочется, чтобы мы довели позицию Министерства образования, разъяснения этого приказа и решение суда до Департамента образования города Москвы, который находится пока в глухой обороне. Записаться к ним на прием не получается, общение только письменное. А на одной из пресс-конференций глава департамента на вопрос журналистов об этой проблеме ответил, что это миф, и все дети, законно находящиеся в России, должны учиться. Это странное заявление, потому что проблема есть, и все дети уж точно не учатся, даже многие из тех, которые законно здесь находятся. Все обращения по этому поводу, видимо, не принимаются всерьез департаментом.

Марьяна Торочешникова: А у вас нет ощущения, что для прессы и для суда представители Минобрнауки говорят одно — что все должны учиться, нужно только свидетельство о рождении — а на самом деле они не хотят, чтобы учились все?

Светлана Ганнушкина: Естественно, они лукавят, это в каком-то смысле фарисейство. Ведь когда в 2012 году поняли, что воспоследовало из их приказа, очень быстро приняли меры. И мне непонятно: неужели в Министерстве образования и науки нет людей, которые могут четко и ясно сформулировать, чего же они хотели, чтобы не было двусмысленности и правовой неопределенности?

Марьяна Торочешникова: А пока есть разъясняющее ситуацию решение Верховного суда России, которым, наверное, есть смысл вооружиться родителям детей, желающих учиться в российских школах.

Анастасия Денисова: Да, и мы обязательно выложим его на нашем сайте.

 

 

Марьяна Торочешникова, Радио «Свобода»

Верховный суд подтвердил право детей учиться

В среду правозащитники представили журналистам мотивированное решение Верховного суда, который 27 августа не удовлетворил жалобу на приказ Минобрнауки №32, регламентирующий прием в школу. В своем решении судья Иваненко точно сформулировал: «Отсутствие перечисленных документов (регистрации ребенка по месту жительства или пребывания, а также документов, подтверждающих право родителя на пребывание в РФ, — прим. авт.), предъявление которых носит дополнительный характер по отношению к личному заявлению родителя ребёнка, <…> не может являться основанием для отказа в приёме ребёнка в образовательную организацию при наличии в ней свободных мест». Полный протокол суда можно прочитать здесь, текст решения — здесь.

«Решение судьи Иваненко имеет несколько противоречивый смысл, — прокомментировал текст юрист сети «Миграция и право» ПЦ «Мемориал» Михаил Кушпель, представлявший заявителей на суде. — Например, написано: «сами нормативные положения вследствие их однозначного толкования не образуют правовой неопределённости». Однако это не так. В процессе судебного разбирательства мы неоднократно ставили вопрос о том, что случаи отказов носят системный характер».

На пресс-конференцию приехали семьи беженцев, которым помогает «Гражданское содействие». Глава сирийской семьи Мухаммед Бабели рассказал, что он, благодаря публичным заявлениям Минобрнауки, даже смог добиться, чтобы детей приняли без регистрации — но столкнулся с тем, что у него потребовали справки о прививках. Их он предоставить просто не может: все бумаги семьи сгорели вместе с домом в Алеппо.

Афганец Харун Шах Дауд Шах, отец девяти детей, пока не смог устроить в школу ни одного из них. «У нас пять детей школьного возраста, но никто не учится в школе. Не берут без регистрации, хотя у нас с женой есть свидетельства о предоставлении временного убежища, куда вписаны дети. Пока ребята ходят в Центр адаптации и обучения детей беженцев при Комитете «Гражданское Содействие», учат русский язык, математику».

Правозащитники подчеркнули, что на суде представители и Минобрнауки, и Минюста не спорили с заявителями по существу вопроса. Но они стояли на своем: обязательного требования регистрации или иных документов в приказе нет. «Мне кажется, что совершенно невозможно было в суде сказать «да, это правильно, детей без регистрации брать нельзя», — прокомментировала председатель Комитета Светлана Ганнушкина. — Но как странно: утверждая это, властные структуры отказываются разъяснить то, что они зашифровали в приказе. Я склонна считать, что это лукавство, что своим приказом они добились того, чего и хотели добиться — недопуска к образованию детей без регистрации».

Решение суда уже начало работать на пользу людей, рассказала заместитель председателя «Гражданского содействия» Анастасия Денисова. Но только в Московской области и регионах — так, Дуаа, дочку заявительницы Нассер Кавтхар, наконец взяли в школу города Пушкино: «Многим даже пришлось переехать, чтобы ребенок пошел в школу. В Москве, кроме приказа №32, есть временные правила приема Департамента образования от 14 октября 2013 года. В них, вопреки Приказу, четко закреплены требование регистрации сроком на год и электронный порядок подачи заявлений в школы. И 2 марта 2015 года директора школ получили записку от заместителя руководителя Департамента Татьяны Васильевой. Это письмо предписывает принимать детей в школы исключительно в электронном порядке, а также в соответствии с приказом №32 и временными правилами приема Департамента образования. Поэтому только пара семей смогли устроить своих детей в московские школы — не все директора понимают, что право решать, брать ученика в школу или нет, они должны принимать в соответствии с ФЗ: если письма Департамента ему противоречат, следует поступать по нормам федерального закона». По словам Анастасии Денисовой, сейчас сотрудники «Гражданского содействия» обсуждают, что именно нужно предпринять, чтобы форма приема была пересмотрена в соответствии с решением Верховного суда. Что же касается тех детей, которым угрожают исключением, то здесь нужно обратить внимание на решение тверского суда, который признал исключение детей без РВП и регистрации из школы неправомерным.

Анастасия Денисова также подчеркнула, что Комитет готов оказывать правовую поддержку директорам школ, которые, по их словам, находятся под сильным давлением со стороны ФМС и прокуратуры. Сотрудники ведомств угрожают директорам школам наказанием за нарушения, определенные статьями КоАП 18.10 (Осуществление иностранным гражданином трудовой деятельности без разрешения на работу либо патента), 18.11.2 (Непредставление представителям исполнительной власти информации об иностранных гражданах) и 18.9.3 (Оказание иных услуг иностранному гражданину, находящимуся в РФ с нарушением установленного порядка), но эти статьи не обязывают школы проверять у родителей документы. Та же статья 18.11 вполне позволяет директору подавать по требованию сотрудников ФМС сведения общего характера, например, число детей без регистрации. «Людей запугивают, что с ними поступят так, как будто они нелегально нанимают работников. Но дети — это же не работники, это просто дети, наши дети. Они должны чувствовать себя здесь, как дома, — добавила Светлана Ганнушкина. — Наша работа направлена на то, чтобы помочь конкретным людям и детям. Но это очень важно для нашего общества и государства в целом. Не брать детей в школу — неразумно. Дети не должны шататься по улицам, где их может аккумулировать криминальная среда. Это прекрасно понимали в советское время, когда, несмотря на крепостную систему прописки, всех детей брали в школу и следили за тем, чтобы они ее посещали. Такие дети становятся носителями нашего языка и культуры, и я считаю, что наша культура того стоит».

Елена Срапян,  «Гражданское содействие».

Верховный суд: для приема детей в школу регистрация не обязательна

 В качестве спикеров выступят:

Светлана ГАННУШКИНА — председатель Комитета «Гражданское содействие»,

Анастасия ДЕНИСОВА — координатор проектов Комитета Гражданское содействие», курирующая вопрос доступа к образованию,

Михаил КУШПЕЛЬ — юрист Сети «Миграция и Право» ПЦ «Мемориал».

Приглашена Татьяна ПОТЯЕВА, уполномоченный по правам человека в Москве и заслуженный учитель Российской Федерации.

Также мы пригласили семьи, пострадавшие от дискриминационного приказа, чьи проблемы начали разрешаться после пресс-релиза Министерства образования и науки о возможности принимать в школы детей без регистрации, и семьи, в которых дети по-прежнему не могут получить доступ к школьному образованию.

«Наша жалоба не была удовлетворена Верховным судом, но мы частично выиграли дело, — пояснила председатель Комитета Светлана Ганнушкина. — Мы добивались от Минобрнауки письма, разъясняющего приказ №32, но там твердо стояли на своем: приказ не содержит требования регистрации как условия приема детей в школу. Что ж, теперь таким поясняющим письмом будет решение Верховного суда».

К сожалению, на решении Верховного суда проблемы правозащитников и семей без регистрации не закончились, пояснила Анастасия Денисова: «В Москве ситуация с доступом к образованию оказалась хуже, чем в других регионах. Департамент образования с марта этого года предписал школам принимать заявления только в электронном виде, что ранее было возможностью, но не обязательством. Это существенно затрудняет подачу заявлений в школу, а иногда — делает невозможным». Сейчас сотрудники Комитета «Гражданское содействие» готовятся обжаловать этот документ в прокуратуре.

Елена Срапян,  «Гражданское содействие».