Сирийское лето. Как в Ногинске детей беженцев русскому учили

После семнадцати лет жизни в Москве я вернулась в родной город. Странный, небольшой, промышленный и провинциальный. И работы здесь для меня не было. А вот кому хороший редактор? Что надо — напишем, что не надо — вычеркнем! Нет, отвечали мне, нам нужна девочка в палатку — яйцами торговать, шесть дней в неделю, с семи до семи… Через несколько месяцев я была готова не то что «сесть на яйца», я могла пойти на что угодно — шпаклевщица? Замечательно! Сборщик мебели? Прекрасно! Но тут случилось чудо: подруга прислала объявление о вакансии моей мечты. В соседнем городке, Ногинске, срочно требовался преподаватель русского языка как иностранного для подготовки сирийских детей к школе. Я радостно позвонила, меня попросили подождать недельки две, пока все устроится, а потом приезжать и начинать…

Откуда в Ногинске взялись сирийцы? Этот вопрос возникал практически у всех моих знакомых. Никто о них ничего не знал и даже не слышал, однако за последние семь лет в городе сформировалась довольно большая община. Группа бизнесменов из Алеппо приехала в Ногинск еще до войны, у себя на родине они занимались швейным производством. А в Ногинске еще в XIX веке было построено первое крупное текстильное предприятие — Богородице-Глуховская мануфактура, которая в перестроечные годы приказала долго жить. Но инфраструктура, пусть и частично разрушенная, осталась. А поскольку природа не терпит пустоты, сирийские швейники тут обосновались и открыли вполне прибыльные предприятия. Когда в Сирии начались военные действия, они перевезли в Подмосковье свои семьи, друзей и родственников. Рабочих рук стало больше, появились новые фабрики. Все бы хорошо, но у большинства из тех, кто перебрался в Ногинск после начала войны, не было даже официального статуса беженца. Владельцы фабрик могли помочь с жильем и работой, но даже временная регистрация большинству из новоприбывших была не по карману. Официально получить статус беженца не получалось, а платить по 20 тысяч рублей за человека могли далеко не все. Ситуация осложнялась тем, что у сирийцев традиционно большие семьи — в каждой трое-четверо детей, а то и больше. Те, что постарше, отправлялись работать на фабрику, младшие оставались дома, под присмотром мам и бабушек. Отдельно оговорюсь еще раз: речь идет не о транзитных мигрантах, а о людях, живущих в Подмосковье годами. Они не претендовали ни на какие пособия — просто хотели спокойно жить и работать, платить налоги и т. п. Но такой возможности у подавляющего большинства из них просто не было.

И вот тут на сцене появляются два очень важных в моей истории человека — директор московского Центра адаптации и обучения детей беженцев Ольга Николаенко и сирийский журналист и общественный активист Муиз Абу аль-Джадаиль. Муиз очень четко понимал, что без образования детей оставлять нельзя: умение работать на швейной фабрике, конечно, ценно, но не позволит ребятам нормально ассимилироваться в России и получить хоть какой-то официальный статус. Ольга выбила финансирование, Муиз нашел помещение — так получилась школа.

Идеальный план действий был такой: возьмем шесть десятков детей, разобьем их на четыре группы, наймем педагогов и все лето будем учить ребят русскому. За это время московские правозащитники мытьем или катаньем добьются от ногинских властей, чтобы дети с сентября пошли в общеобразовательную школу.

Учителей нашли — меня и Елену Юрьевну. Причем свою ставку я разделила с подругой и соратницей Мариной. Она приезжала раз в неделю и давала ребятам азы точных наук — деление и умножение в столбик, больше и меньше, чем отрезок отличается от линии, круговорот воды в природе и т. п. Елена Юрьевна — великолепный преподаватель из Москвы, много лет вместе с мужем-военным переезжала из одного города в другой. Так что полулегальные занятия с сирийскими детьми за сорок километров от дома пять дней в неделю ее не напугали. А я… Мне просто повезло оказаться в нужном месте в правильное время.

С детьми оказалось сложнее — вместо четырех групп удалось сформировать только две. Мы взяли младшую, а Елена Юрьевна занялась теми, кто старше тринадцати. Куда делись остальные дети? Кто-то не захотел тратить лето на бесполезные уроки, кто-то работал на фабрике. Общий уровень знаний потрясал — было ощущение, что последние четыре года ребята находились в ментальной спячке. Дети были одеты по сезону, явно не голодали, но для большинства чтение даже на арабском было настоящим наказанием. В моей группе были ребята, которые успели пойти в первый класс еще на родине, но в Сирии явно по-другому подходили к образовательному процессу. Все было основано на принципе «делай как я»: повторять за учителем, зазубривать, воспроизводить в заданном порядке. Мои сирийцы знали русский и английский алфавит. Могли оттарабанить все нараспев и без запиночки. Но просьба найти на плакате какую-то конкретную букву, например «к», ставила их в тупик. Как только выяснилось, что хоровое пение алфавита отменяется и традиционного рисования крючочков по клеточкам тоже не будет, народ загрустил. Мало того что заставляют писать слева направо, так еще и эти нелепые пропуски между словами… В ход пошли картинки, карточки, картонки, волшебная хоровая гимнастика и скороговорки. Мне никогда не забыть, как они неделями мучились над фразами «В аквариуме у Харитона четыре рака и три тритона» и «За гиппопотамом по пятам следует гиппопотам». Мне до сих пор это снится.

Что у нас была за школа — чудо, а не школа. Улица Рогожская, вся застроенная частными домиками, клумбы, палисадники, тишь и летняя нега. Муизу удалось снять половину дома у русской семьи. На этой половине, недостроенной, необлицованной, с паклей и проводами, торчащими из стен, он пытался организовать школу еще с прошлой зимы. В двух небольших комнатах, под протекающей крышей и с постоянно сбоившей проводкой мы и занимались. Летом там было неплохо. Моя пятилетняя дочь часто ездила со мной на работу: на лето ее детский сад закрыли. Так вот, она была уверена, что у мамы самая лучшая работа в мире.

У нас долго не было нормальной доски, да что доска — стульев на всех не хватало. Ребята сидели на диване и креслах вдоль стены, а я обходила класс, держа у груди картонку, как девица, объявляющая номер раунда на боксерском ринге. Про осанку и правильную посадку можно было забыть сразу — с большим трудом удавалось уговорить детей не жевать во время занятий. Зато на переменах было полное раздолье: народ разбегался по Рогожской, пил из колонки и играл в прятки. Когда пошли дожди, прямо возле нашей калитки образовалась замечательная лужа. В тот день я сделала 26 бумажных корабликов за 15 минут — мой личный рекорд.

У нас не было учебников. Мы с Мариной и Еленой Юрьевной потратили массу времени и сил на поиск подходящих методических пособий, даже попросили помощи на кафедре РКИ при МГУ. Книг теоретических о том, как преподавать русский язык иностранцам, было превеликое множество. Были даже планы по проведению уроков. Были методологические требования к тому, что ученики должны были освоить за учебный год. Но не было ни одной книжки, в которой умный человек написал бы, как преподавать русский детям, которые говорят только на арабском. Нашелся только кривоватый скан разговорника Maan Richa. Al-Russiya Men Ghayri Mou’allem (Русский язык без учителя), изданного в Бейруте в 2002 году. Когда я показала эту книгу старшим ученикам, умевшим читать по-арабски, никто, кроме одной девочки, не понял, о чем в ней речь. Арабский язык в Сирии значительно отличается от того, на котором пишут и говорят в Ливане. Все пособия, которые нам привезли из московского Центра адаптации и обучения, были рассчитаны как минимум на тех, кто старше четырнадцати и знает английский. В результате я делала учебник сама — распечатывала к каждому уроку тематические листы с картинками, делала упражнения на распознавание гласных. Это был очень интересный процесс: мне не нужно было следовать инструкциям, так что уроки получалось вести не на основе методичек, а почти интуитивно. Через пару недель мы привыкли друг к другу, и стало понятно, что ребятам на самом деле интересно и как удержать их внимание.

Московский центр адаптации детей беженцев помогал, как мог. У нас было много синих ручек и тетрадей, цветной бумаги и даже картон для черчения. А мне очень не хватало букварей. Предлагала купить на свои деньги, но Муиз настаивал, что вот-вот скоро все привезут из столицы. Во второй половине июля мне привезли детских книг с большими буквами, бумагу, краски. А еще — восемь разных (sic!) букварей. Я их просто раздала для домашнего чтения и продолжила заниматься по карточкам, картиночкам и листочкам.

В какой-то момент я поняла, зачем в обычных школах на всю мебель масляной краской наносят инвентарные номера. Это делается с одной простой целью — для учета и контроля школьного имущества. Наша школа была живая, даже слишком. Маркеры для доски пропадали с завидной регулярностью, книги и тетрадки перемещались по комнатам со скоростью мысли. Если ты сегодня намертво приколол кнопками плакат к стене, совершенно необязательно завтра он будет на том же месте. Возможно, кому-то срочно потребуются кнопки, и свой плакат ты случайно найдешь через четыре дня за шкафом. А еще была история с мини-мебелью. Кто-то добрый решил помочь школе и передал в дар, то есть безвозмездно доску и стулья. 10 маленьких пластиковых зеленых стульчиков и грифельную доску форматом 50 на 45 см. Доску мы убрали в дальний угол, на ней даже слово «мороженое» не помещалось. А стульчики девочки выносили на переменках на улицу — они сидели в тенечке под кустом сирени и играли в свои тихие девичьи игры. Как-то раз они забыли занести их обратно, и стульчиков осталось только четыре. По большому счету — ерунда, но Муиз расстроился, да и осадочек остался.

Июнь радовал нас новизной впечатлений и хорошей посещаемостью, а в июле случился Рамадан — все ходили сонные и вялые. В августе стало понятно, что ребята устали. Три месяца, без перерывов, пять дней в неделю — для тех, кто планомерно не занимался последние четыре года, это было суровым испытанием. Некоторые дети поначалу ходили на занятия регулярно, потом стали пропускать, появлялись раз в неделю, затем вовсе пропадали с радаров. Я шла к Муизу, который помимо всего прочего выполнял в нашей школе роль директора и завуча, и жаловалась: вот, Мирьям опять нет, Джомы и Джомаля снова нет, ах… Муиз экспрессивно жал на кнопки телефона и начинал вежливо рычать по-арабски. Прогульщики появлялись на следующий день — свежие, отдохнувшие и напрочь забывшие то, о чем мы говорили на предыдущих занятиях. Но все было не зря: те пять-шесть человек, которые умудрялись добираться до школы каждое утро, к августу уже могли читать по-русски. Пусть медленно, пусть по слогам, но я ими гордилась.

Устали не только дети — родители не всегда имели возможность сопровождать ребят на занятия. Кто-то ходил вместе со старшими братьями и сестрами. Младшие ко мне — старшие к Елене Юрьевне. Но были ребята, которых провожали и забирали мамы. Сирийские мамы — это отдельный разговор. Для большинства из них наша школа была клубом, местом для чаепитий и какой-то забавной прихотью, придуманной мужчинами. Они приводили детей, садились рядом и начинали бодро обсуждать по-арабски свои дела и проблемы. По-русски дамы не понимали ни слова, так что мне приходилось использовать их же детей как переводчиков.

Сирийцы в Ногинске не имели прав не только на образование — с медицинской помощью тоже были большие проблемы. Комитет «Гражданское содействие», который финансировал нашу программу, добился приезда к нам «Врачей без границ». Они осматривали всех: и детей и взрослых, оформляли им временные полисы, давали направления на обследование. Именно во время их визитов стало понятно, что сирийцев в Ногинске куда больше, чем казалось. И детей, которые должны были бы ходить на занятия, тоже довольно много. И не все из них прикованы к станку — встречались там ребята из вполне состоятельных семей.

В августе начались серьезные проблемы в общине между сирийцами и курдами. До того момента я не имела ни малейшего понятия, что у нас вообще есть какие-то межэтнические разногласия. Вот лучшие подружки, два месяца сидят рядышком, плетут вместе на переменках браслеты из резиночек, и вдруг — слезы, вопли, чуть ли не драка. Одна из девочек, оказывается, курдка, и она высказала про сирийцев какое-то нелицеприятное замечание, явно подслушанное у взрослых. Все, подруги на век не разговаривают неделю. Некоторые ученики вообще перестали посещать занятия: мужчины боялись отпускать из дома женщин и детей.

Для сирийских ребят и их мам каждая поездка в школу была реальным шагом в неизвестность. У большинства из них не было легального статуса, а значит, они рисковали каждый раз, выходя из дома. Темная одежда женщин, хиджабы на старших девочках — все это не могло не привлекать внимания со стороны доблестных органов охраны правопорядка. Беженцы без документов — это дойная корова, тарифы хорошо известны всем участникам процесса: сколько стоит откупиться от проверки паспорта, сколько — чтобы получить временную регистрацию… Наш доблестный Муиз взятки давать категорически отказывался, в результате ему, как и многим другим неплательщикам, не продлили статус временного беженца. К концу лета стало понятно, что в России он оставаться не сможет — в сентябре он планировал улететь в Стокгольм.

Настроения в народе тоже не внушали особых надежд. Узнав, что я работаю с детьми сирийских беженцев, многие мои земляки приходили в негодование. Зачем помогать беженцам? Почему Россия должна всех кормить и принимать? И третий риторический вопрос, самый, на мой взгляд, главный: почему нам, русским, никто не помогает?! В это лето у подмосковных пенсионеров отняли право на бесплатный проезд в Москве. С валютным курсом творилось что-то страшное, помидоры чернели прямо на кустах, а всю морковь поела медведка. Хорошо плодились только слива, кабачки и слухи о запрете моющих средств.

К концу лета стало понятно многое. Например, что наши ребята точно не попадают в ногинские школы — никак, ни за что и никогда. Городской департамент образования отказывался брать детей без регистрации. Комитет «Гражданское содействие» подал иск против Министерства образования, но Верховный суд вынес вердикт не в нашу пользу: дети мигрантов не имеют права посещать школу, не имея регистрации по месту жительства. Dixi. Удивительный факт: в то же самое время в маленьком подмосковном городе Лосино-Петровский Ольга Николаенко организовала еще одну школу для детей сирийских беженцев. Но там местные власти и помещение для занятий помогли найти, и в школу обещали устроить. Ногинск же оказался крепок, морально устойчив и не хотел сдавать позиций. На официальном приеме у главы департамента образования г. Ногинска Ольге и Муизу было не только отказано в помощи. Прямо во время официальной беседы в кабинет главы департамента были вызваны представители УФМС, чтобы проверить документы «у этих подозрительных граждан».

Хороших новостей практически не было. С одной стороны, не пускали и запрещали, с другой стороны, наши занятия подходили к концу. Программа была рассчитана на три месяца, а уж как ее продолжать, в какой форме и где найти финансирование — четко ответить на эти вопросы не мог никто. Пока собаки лаяли, наш караван шел. Начали готовить выпускной праздник, разучивали песенки, рисовали и вырезали гирлянды из бумаги. Ребята из моего класса сделали большой коллаж — солнечный город, полный цветов и деревьев, радостная детская картина с облаками и радугой.

Оставалась последняя неделя занятий. 24 августа, в понедельник, я приехала в школу, как всегда, к 9.30. По дороге встретила жутко напуганную сирийскую маму и двух учениц из моей группы. Мама замахала руками, сказала, что «ви гоу хоум» и «скул клозет». Да, пора было идти домой, школу действительно закрыли.

В субботу на Рогожскую пришли мужчины из УФМС. В одной половине дома мы занимались с детьми, в другой жили хозяйки. Три женщины и маленький ребенок спокойно отдыхали в свой законный выходной и явно не рассчитывали, что к ним придут с обыском. Их допрашивали часа три, перерыли все сверху донизу, причем досматривали не только помещение школы, но и личные вещи хозяек. Чем уж их пугали, чего наговорили суровые дяденьки из УФМС, каких представителей «Аль-Каиды» они искали в их комодах с бельем — об этом история умалчивает. Немного позднее был озвучен официальный предлог — жалобы от соседей. Мол, много детей непонятной наружности на улице крутится по утрам. А еще они громко смеются и нашу сливу рвут, вот. Почему по поводу таких жалоб пришел не участковый, а наряд УФМС? Почему, если им нужно было найти «Аль-Каиду», не прийти в будний день во время занятий? Науке это не известно.

Мы с Еленой Юрьевной успокоили хозяек, как смогли. Забрали свои книжки, картонки, папочки, загрузили в машину и поехали домой. Так и закончилась наша летняя школа — за неделю до начала всероссийского Дня знаний. Так я и не попрощалась с Мухаммедом и Джахад, Фаридой, Рубин, Фатимой и Руа, Бушрой и Рагад, Алей и Мирьям, Джомой и Джваном…

Да, в России есть проблемы с мигрантами. Что скрывать, у нас тут проблем с мигрантами даже больше, чем следует… Но думаю иногда: а если б мы учили не мусульман из Сирии, а, скажем, христиан из Сербии или Молдовы? Стали бы с налету школу закрывать или нет? Я не аналитик, и мне сложно обсуждать вопросы геополитики, но если уж в страну прибывают беженцы, то первое дело властей — учет и контроль. Дети должны иметь возможность получать образование и медицинскую помощь. Страна, способная обеспечить этот социальный минимум, может по праву называться цивилизованной. Без легального статуса дети сирийских беженцев лишь пополнят и без того роскошные ряды ногинского криминалитета. Ногинск пережил нашествие чеченцев и абхазцев, на той же Рогожской среди наших соседей были армянские и украинские семьи. Подлость — она не зависит от религии и национальности. Я не знаю, кто писал жалобы, но не удивлюсь, если это были те же самые соседи, которые сперли шесть зеленых пластиковых стульчиков.

Пока мы ждали, как разрешится ситуация со школой, волшебным образом переменилась политическая обстановка. Европа открыла двери перед сирийскими беженцами, и началась повальная эвакуация. Что сирийцы видели хорошего в Ногинске за последние пять лет? Они работали как проклятые по 14 часов в сутки с минимальными шансами на легализацию. За последние две недели многие семьи быстро собрали необходимые документы и отправились в Норвегию и Швецию. Там все придется начинать сначала, но будет программа адаптации, медицинское обслуживание, школа, работа. Правда, все равно надо будет пройти экстренные трехмесячные языковые курсы. Но это ничего, моим ребятам не привыкать. Lycka till.

Елена Дроздова, «Сноб».