Светлана Ганнушкина: Из-за беженцев повышается преступность — это стереотип

– Жанна Немцова: В этом году вы удостоены премии Livelihood Foundation за правильный образ жизни, ее называют еще и альтернативной Нобелевской премией. Что такое правильный образ жизни?

– Светлана Ганнушкина: Мне трудно сказать, я ее называю премией за хорошее поведение.

– Что такое хорошее поведение тогда?

– Хорошее поведение – это, наверное, прежде всего, честное отношение к тому, что вокруг тебя. Честное и неравнодушное. Для меня, конечно, эта премия – большая честь, мне очень приятно. Не скрою, что это очень важно и в материальном отношении, потому что, к сожалению, то, чем мы занимаемся, – это беженцы, мигранты, которые теряют работу.

Это такая деятельность, которая ежедневно нуждается в подпитке, приходят люди, которым просто прямо нечем покормить своих детей. Мы в основном даем им консультации правового характера, их социальные права стараемся защищать. Но для того, чтобы это воспринимать, им нужно иметь на сегодняшний день возможность выжить. Поэтому для меня премия — очень большая ценность помимо всего прочего. 

– Больше четверти века вы занимаетесь помощью беженцам. Все началось с карабахского конфликта, потом были две чеченские войны. Кто сейчас беженец в России. Кто эти люди?

– Беженцев сейчас очень много. К нам приходят украинцы, сирийцы, африканцев повадилось много приходить. Я хочу сказать, что это происходит потому, что там, где есть конфликты, наши консульства совершенно спокойно дают людям визы. Иногда, возможно, за определенную мзду, но иногда и нет.

Но МИД-то наш должен – лучше, чем кто бы то ни был – понимать, что люди из конфликтных зон будут обращаться за получением убежища в России. В консульствах дают визы, спасибо им за это. Но дальше два ведомства – которое выдает визы и которое предоставляет убежище – должны действовать согласованно. А этого не происходит.

Что касается украинцев, проживающих в восточной части страны. Они разные. Те из них, кто сочувствуют политике властей в Киеве, едут в другие регионы Украины. А те, которые «крымнаш», приходят к нам и говорят, что надеялись на крымский вариант. У меня был совершенно замечательный человек, который сразу заявил мне, что Путин – его кумир.

Он из семьи армян, покинувших Азербайджан,  знает азербайджанский и армянский языки,  всю сознательную жизнь, имея статус беженца, прожил на Украине, а родиной своей считает Россию. И Путин – его кумир. Правда, я думаю, что сейчас его отношение изменилось, так как у этого молодого человека были большие сложности, и он ничего не мог получить.

– Вы упомянули сирийцев. Вы, конечно, знаете об острейшем кризисе с мигрантами в Европе. И говорите, что сирийцы бегут и в Россию. И их достаточно много. Почему они выбирают Россию?

– Потому что визы дают. В России всего где-то 7 тысяч граждан Сирии. Из них 2 тысячи – те, кто жил постоянно. Это люди, которые у нас учились, женились, имеют детей. Такие постоянные жители в некоторых регионах открывали фабрики, куда приглашали своих земляков. Где-то около 4 тысяч – это люди, которые получали визы, приезжали каждый год работать на эти фабрики, потом возвращались домой, вновь получали визы и ехали в Россию обратно. Потом наступил момент, когда они вернуться не смогли, потому что в Алеппо ехать было уже нельзя. Это одна категория беженцев.

Вторая категория – это родственники сирийцев, живущих в России. Когда началась война, они по приглашениям стали приезжать сюда с семьями и детьми. Что касается статуса беженцев, то я вам сразу скажу – только два сирийца, проживающих в России, имеют статус беженца. Я их никогда не видела.

– В прошлом году из-за гуманитарной катастрофы канцлер ФРГ Ангела Меркель (Angela Merkel) приняла решение принять около миллиона беженцев….

– Меркель вообще незаурядная женщина.

– Меркель очень сильно критиковали за ее шаг и в самой Германии, и за ее пределами. Как бы вы поступили на ее месте?

– И продолжают критиковать. Как бы я поступила? Вы же догадываетесь, как бы я поступила, если я всю жизнь занимаюсь этими самым людьми и стараюсь им помочь, даже имея гораздо меньшие возможности, чем Меркель. Конечно, я бы поступила так же, потому что это спасение человеческих жизней. Нельзя отказывать людям, когда от этого зависит их жизнь.

В нашей практике были случаи, когда люди уезжали, когда люди погибали. Когда, например, отправляли назад в Узбекистан человека и не смогли его уберечь. Его там страшно пытали, надолго посадили в тюрьму, хотя совершенно ясно, что он ни в чем не виноват. Кроме того, что критиковал президента Каримова.

Был случай с корейцем, которого выдали Северной Корее. Это вообще жуткая ситуация – у нас сейчас на ратификацию из президентской администрации в парламент подано соглашение с Северной Кореей о выдаче. Это же чудовищно, Россия, можно сказать, дрейфует в направлении Северной Кореи, от Европы вот туда. Вот куда мы идем с этой нашей политикой, это чудовищно. И, конечно, меня как гражданку России это не может не волновать. Я чувствую свою ответственность.

– Есть такое мнение, что из-за большого притока беженцев повышается уровень преступности. Насколько оно основано

– С этим мнением все очень просто. Нужно открыть сайт МВД России и посмотреть, какой процент преступлений совершают иностранные граждане. Не просто беженцы, а иностранцы. Этот показатель уже многие годы стабилен – от 3 до 4, 5 процентов. Вот и все. Но этот стереотип настолько силен. У меня был случай, я говорила с руководителем Следственного комитета Москвы. И он мне стал рассказывать, что преступность огромная, а мы говорили о рабском труде, о девушках, которых нужно было защитить, а тех, кто их эксплуатировал и избивал, – жесточайшим образом наказать.

Этим уголовным делом не хотели заниматься. И в какой-то момент в середине разговора он спросил, почему  я собственно забочусь об этих казахских или узбекских девушках. «А вы знаете, сколько их соплеменники совершают изнасилований?» – спрашивает он своего помощника. А тот отвечает, что каждое первое. Я говорю, вы что, хотите сказать, что 100 процентов. Я знаю, что тяжких преступлений в Москве приезжие совершают в среднем больше, чем по всей России. Но это столица, обычное дело. Но на их долю приходится не более 14-15 процентов таких преступлений.

Он не поверил, попросил принеси статистику. Ему принесли, он посмотрел, потом покраснел, побледнел, поднял на меня глаза и сказал: «А этих изнасилований вам не жалко?» Мне всех жалко, но вы увидели, каков процент на самом деле. А он оказался таким, как я и сказала.

– В России есть политики, например, Алексей Навальный, которые выступают за ужесточение миграционной политики, в частности за визовый режим со странами бывшего СССР. И это встречает определенную поддержку в обществе. Насколько разумно такое ужесточение

– Что касается Алексея Навального, то это отнюдь не мой лидер. Я даже не хочу обсуждать. Если бы был выбор между Навальным и Путиным, и мне бы пришлось голосовать, я не знаю, за кого бы я проголосовала.

– А кто ваш лидер?

– Мой лидер – Явлинский, но он, к сожалению, не совсем лидер, что грустно. Я считаю, что Явлинский – самый разумный из политиков и что самая разумная программа – у «Яблока». «Яблоко» не умеет на самом деле донести ее до населения. Это проблема не только Явлинского, но, к сожалению, и всего нашего общества. Я уже давно говорила о том, что мы часто к нашим посетителям относимся как к клиентам. Мы не умеем разговаривать с людьми.

– Вы баллотировались в Думу в Чечне по списку «Яблока«. Я хочу задать несколько вопросов, они носят теоретический характер, и каждый начинается с фразы «что если«. Что если бы вас всетаки выбрали в Думу?

– Прежде всего, я говорила бы о том, чтобы отдали долги и тем, кто покинул Чечню – это в основном русское население – еще в дудаевские времена, и чеченцам. Чтобы государство расплатилось за им же разрушенное или не сохраненное имущество, прежде всего жилье. Ведь власти же до сих пор не отдали даже те жалкие деньги, которые обещали, – 120 тысяч на семью. Их до сих пор еще не все получили.

– А что если вам предложат работу вне России?

– Вне России мне делать нечего. Понимаете, у каждого есть внутреннее чувство, свой круг определенной ответственности. Пожалуй, в последние годы мой круг стал несколько шире, чем Россия, но все-таки в основном это Россия.

– Что если бы в Россию хлынул такой же поток беженцев, как сейчас в Европу?

– Вряд ли это произойдет, потому что мы ничем людей не обеспечиваем. Один единственный раз была такая активизация и власти, и населения, когда начался украинский конфликт. С одной стороны, это наши братья в самом таком прямом смысле слова. А с другой, была такая политическая агитация за то, что мы должны им помочь.

Государство это говорило, и на границе Ростовской области в марте 2014 года были построены прекрасные лагеря для беженцев. Туда ездили представители Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев и сказали, что это редкого качества лагеря и хорошее обеспечение. Там были проблемы, но действительно все было сделано на хорошем уровне.

К концу 2014 года эти лагеря закрыли и сделали ответственными за прием беженцев субъекты федерации, расселили беженцев по стране. А к концу 2015 года закрыли те общежития и пансионаты, где жили эти украинцы. То есть они сыграли свою пропагандистскую роль и все. И население тоже остыло. Но это вполне понятно. Потому что молодые благотворители всегда ждут, что те, кому они помогают – это ангелы. Но ангелам не нужна благотворительность, они сами этим занимаются. А люди есть люди.

Жанна Немцова,  DW.

Светлана Ганнушкина удостоена премии Right Livelihood Award

Российская правозащитница удостоена награды «за многолетнюю приверженность делу защиты прав человека и справедливому отношению к беженцам и вынужденным переселенцам». Светлана Ганнушкина возглавляет комитет «Гражданское содействие» и уже более 25 лет помогает беженцам.

Помимо российской правозащитницы премию в этом году получили также сирийская неправительственная организация «Белые каски», борец за права женщин в Египте Мозн Хассан и египетская феминистская организация, а также оппозиционная турецкая газета Cumhuriyet. Победители разделят между собой 3 миллионов шведских крон (около 350 тысяч долларов).

В 1996 году шведской правозащитной премии был удостоен Комитет солдатских матерей России, в 2004 году – российская правозащитная организация «Мемориал», а в 2014 году – бывший контрактник американских спецслужб Эдвард Сноуден.

Премия Right Livelihood Award была учреждена более 30 лет назад филантропом, литератором, бывшим членом Европарламента Якобом фон Юкскуллем. Задача премии – поддерживать тех, кто «предлагает практические и поучительные решения наиболее острых проблем современности».

«Решение о награждении ежегодно принимает международное жюри по заявкам, которые принимаются безо всяких ограничений, кроме двух: нельзя самовыдвигаться, а также выдвигать организацию, в которой вы работаете. В этом году нами было получено 125 заявок из 50 стран мира, и в результате исследований, а также визитов в страны, где живут кандидаты, наше жюри решило присудить премию этого года Светлане Ганнушкиной, а также еще трем выдающимся группам и личностям из Сирии, Египта и Турции», – рассказала Русской службе «Голоса Америки» директор по связям с общественностью фонда Right Livelihood Award Foundation Ксения Черная-Скэнлон.

По словам представителя фонда, вручающего «альтернативную нобелевскую премию», Светлана Ганнушкина им известна давно: «Мы уже долгие годы слышали очень хорошие отзывы о деятельности Светланы Ганнушкиной и ее организации «Гражданское содействие». По результатам изучения и визитов мы были убеждены, что ее деятельность направлена не только на улучшение положения беженцев и мигрантов в Российской Федерации, но имеет и международный отклик, потому что на сегодняшний день ксенофобия и неприятие беженцев– это не только нечто, присутствующее в России, такие случаи учащаются по всему миру».

«С момента основания «Гражданского содействия» тысячам людей была предоставлена очень реальная помощь. Также Светлана Ганнушкина и ее коллеги вели деятельность в области исполнения законов, оспаривая в судах решения российского Министерства образования и добиваясь того, чтобы образование могли получать не только граждане России, но и те, кто оказался в России волею судеб», – говорит директор по связям с общественностью Right Livelihood Award Foundation.

Ксения Черная-Скэнлон выразила озабоченность тем, что людей, трудящихся на благо общества и гуманизма, которых награждает ее организация, преследуют в их собственных странах: «На сегодняшний день каждый пятый наш лауреат преследуется в его стране проживания, и мы отмечаем, что и «Мемориал», который мы также награждали, и «Гражданское содействие» были включены в список так называемых «иностранных агентов». Естественно, мы озабочены таким положением вещей».

Кроме Светланы Ганнушкиной и «Мемориала», Right Livelihood Award присуждалась еще двум представителям России: «Комитету солдатских матерей» и политологу Алле Ярошинской «за правдивый рассказ о Чернобыле».

По словам Ксении Черной-Скэнлон, премия Right Livelihood Award за 2016 год будет вручена в Стокгольме в конце ноября – начале декабря этого года.

«Голос Америки»,

Фото: AFP.

Российская правозащитница удостоена награды «за многолетнюю приверженность делу защиты прав человека и справедливому отношению к беженцам и вынужденным переселенцам». Светлана Ганнушкина возглавляет комитет «Гражданское содействие» и уже более 25 лет помогает беженцам.

«Там сейчас все, как в фильме ужасов»

Вооружённые конфликты на Ближнем Востоке и нестабильная ситуация в странах Африки и Южной Азии привели к возникновению крупнейшего миграционного кризиса со времен Второй мировой войны. По данным агентства Frontex, в 2015 году в европейские страны прибыло 1, 82 миллиона беженцев, за первые месяцы 2016 года ещё 173 761 человек прибыли в Европу морем. Россия оказалась в стороне от большинства миграционных потоков — лишь один маршрут, пролегающий через сухопутные границы России с Норвегией и Финляндией, использовался для переезда в Европу. По данным агентства РИА «Новости», с октября по декабрь 2015 по нему проехало около 6000 человек.

«Там сейчас всё как в фильме ужасов»: Молодые беженцы о своем бегстве,  войне и жизни в России . Изображение № 1.

Хасан, 20 лет, беженец из Сирии:

Я покинул Алеппо три года назад. В 2012 в наш город пришла гражданская война, вместе с ней закрылись все государственные учреждения, кроме некоторых больниц, я перестал ходить в школу и практически не выбирался из дома. Тогда в Алеппо всё было перемешано, в одном районе могли находиться правительственные войска, а в соседнем — оппозиция. Жизнь была тяжёлой, но сносной: финансовый кризис ещё не был таким сильным, как сейчас, а у семьи были небольшие накопления. Нас бомбили, но не так, как во время наступления ИГИЛ, электричество не работало, но у нас был генератор, воды давали чуть-чуть, но её хватало.

Мне запретили выходить из дома почти сразу как начались боевые действия, призыв в армию мне ещё не грозил, но родители боялись, что меня могут завербовать, убить или украсть. А ведь я был старшим сыном в семье. Остальные члены семьи тоже старались не покидать нашу квартиру без особенной надобности. Мы просто сидели дома и ждали, когда всё это закончится.

Летом 2013 года знакомый отца помог сделать мне рабочую визу в Россию и я покинул Сирию. Этот человек работал здесь на швейной фабрике, там много сирийцев. Он встретил меня в аэропорту и отвёз в Лосино-Петровск, где я живу до сих пор. Я сразу же начал работать в швейной мастерской, отец у меня был портным, так что кое-что я уже умел.

На пятый месяц пребывания в России я подал документы на статус беженца. В ООН мне помогли подготовить документы для ФМС, там мне нужно было пройти интервью. Меня спрашивали о финансовом положении моей семьи, о том, служил ли я в армии и моей политической позиции. Спустя несколько месяцев я получил временный статус беженца, но длился он всего один год.

В течение этого года я жил в Подмосковье и работал в мастерской, старался поддерживаться связь с моими родственниками и друзьями. Однажды один из моих знакомых позвонил мне и сказал, что наш дом разбомбили и все погибли. Так из всей моей семьи, из одиннадцати человек, выжило только двое — я и моя сестра, которая вышла замуж и живёт в Стамбуле.

Раньше я очень скучал по своей семье, по родному дому и Сирии, но теперь нет. Я потерял семью и попросту не вижу смысла в этой жизни

Когда мой статус закончился, я обратился в ФМС за продлением. В этот раз моим делом занялся другой сотрудник, он также задавал мне вопросы о происхождении, финансовом состоянии и политической позиции, а потом спросил, почему я не уехал в Иран, Турцию или Европу. Я сказал, что мне и здесь хорошо, ещё я рассказал, что в течение прошедшего года у меня умерла мать, отец, все братья и все сестры, кроме одной. Мне дали справку, действующую один месяц, а потом мне пришёл отказ. Сказали, что ситуация в Сирии нормализовалась и мне ничего не грозит, что я могу спокойно возвращаться домой. Но мне некуда возвращаться: моего дома, моей семьи больше нет.

Мне дали три месяца на обжалование отказа, и я четыре раза пытался его обжаловать, но всё безрезультатно. В конце концов я обратился к одному сирийцу, который рассказывал, что у него есть какие-то влиятельные знакомые: за семьдесят тысяч рублей он обещал помочь мне. Но в итоге мне пришёл очередной отказ, а того человека я больше не видел. Сейчас я нахожусь в России на нелегальном положении, и пока мне удается избегать проблем.

Полиция часто меня останавливает под предлогом проверки документов, но к сирийцам они относятся довольно хорошо. Раньше, когда у меня было всё в порядке с документами, меня привозили в отделение и снимали отпечатки пальцев, после чего отпускали, сейчас положение усложнилось и приходится давать взятки. Документы полиция проверяет обычно не в Москве, а в самом Лосино-Петровском, местные полицейские хорошо знают, где живут и работают мигранты, знают наши маршруты и когда мы заканчиваем работать. Так что минимум один-два раза в месяц они задерживают кого-нибудь из нас.

Я редко выхожу за пределы своего района, работаю шесть дней в неделю по двенадцать часов в сутки, свободного времени почти не остаётся. Но если есть силы и время, то я иду играть в футбол с друзьями, еду в Ногинск или в Москву. По-русски я практически не говорю, на работе мне достаточно арабского и нескольких слов на русском, ведь я работаю с сирийцами, таджиками и узбеками. Иногда я созваниваюсь со своей сестрой в Турции и друзьями, которые уехали из Сирии в Турцию и Европу. Раньше я очень скучал по своей семье, по родному дому и Сирии, но теперь нет. Я потерял семью и попросту не вижу смысла в этой жизни. Я даже думаю, что было бы лучше, чтобы в тот день, когда бомба упала на мой дом, я находился бы со своей семьей. Лучше было бы умереть вместе с ними, чем слышать об их гибели по телефону.

«Там сейчас всё как в фильме ужасов»: Молодые беженцы о своем бегстве,  войне и жизни в России . Изображение № 2.

Ясмин, 18 лет,  беженка из Йемена:

Для моих родителей это уже вторая война, от которой они бегут. Мой отец наполовину вьетнамец, наполовину йеменец, моя мать — вьетнамка-мусульманка, под конец американо-вьетнамской войны они оказались в лагере для беженцев в Йемене — там и познакомились. Моей маме тогда было семнадцать лет. Как и мне, когда я прилетела в Россию.

Жизнь в Йемене для нашей семьи всегда была сложной. Из-за того, что мой отец плохо говорит по-арабски и не умеет на нём писать, он не мог рассчитывать на хорошую работу, а на улице на нас всегда показывали пальцем и говорили: «Смотрите, китайцы идут». Всё усложнилось после революции 2011 года. Тогда часть государственных учреждений перестала работать, на улицах стало опасней и иностранные компании постепенно стали покидать страну. Год спустя немецкая фирма, на которую мой отец работал водителем, закрыла свое представительство и он потерял работу. Найти новую было сложно: в итоге моему старшему брату пришлось бросить школу, чтобы содержать нас. В нашей семье он лучше всех говорил по-арабски.

В 2014 году в стране начались военные действия, но войну мы почувствовали только в 2015-м, когда начались активные бомбардировки. Мы жили в городе Таиз, а наш дом находился недалеко от лагеря повстанцев, поэтому самолеты прицельно били по нашему району. Тогда мы взяли свои вещи и уехали в Сану, столицу Йемена, к нашим родственникам. Там было намного безопасней и мы спокойно прожили где-то две недели, но потом вновь начались бомбардировки.

В Сане мы жили недалеко от посольства России, поэтому после одной из бомбежек пошли туда просить о помощи. Сотрудники посольства сказали нам, что будет самолет МЧС, они объяснили куда и во сколько подъехать, но не обещали, что нас возьмут на борт. В нужный день, в указанное время мы подъехали в аэропорт, где увидели команду спасателей. Нашу семью взяли в самолет. У нас не было виз, но были паспорта — всех остальных, кто хотел поехать, но не имел документов, не взяли.

Нам некуда больше ехать — в Йемене до сих пор война, бомбёжки, а от нашего дома и района в городе Таиз почти ничего не осталось

Вместе с нами летело много русских граждан, но также были йеменцы, сирийцы и даже несколько американцев. Мы летели через Джибути и там нам дали право выбрать: оставаться или лететь в Россию. Но поскольку у нас нет родственников в Джибути или других странах, мы решили лететь в Россию. Сначала нас привезли в какой-то военный аэропорт, а потом уже в гражданский, где мы ждали консула, который сделал нам въездные визы на десять дней и сбежал.

Мы не знали ни слова по-русски или по-английски, у нас не было денег и мы были голодны. Не знаю, что бы мы делали, если бы не сириец, который летел с нами.  Он говорил по-русски и переводил нам, а потом дал двести долларов и заказал такси до посольства Йемена. Таксист почему-то привёз нас не к йеменскому посольству, а к египетскому, вдобавок взял с нас не тридцать долларов, как было уговорено, а пятьдесят. Но хорошо, что охранник посольства говорил по-арабски, ведь было холодно, а мы даже не знали, где мы находимся. Он вызвал такси до нашего посольства, а новый таксист, египтянин, даже не взял с нас денег.

В посольстве нам выделили комнату, где мы прожили примерно два месяца. В это время мы занимались документами на получение статуса беженца, для этого мы обратились в ООН и ФМС. Потом к нам приехал посол Республики Вьетнам, он помог нам получить комнату в гостинице «Ханой-Москва», там мы до сих пор и живём.

В статусе беженца нам отказали дважды, мы обжаловали это решение и сейчас ждём результата. Нам нужен этот статус, чтобы была возможность работать и хоть как-то устроить свою жизнь на новом месте, потому что мы уже больше года живём исключительно благодаря поддержке вьетнамцев. Нам некуда больше ехать — в Йемене до сих пор война, бомбёжки, а от нашего дома и района в городе Таиз почти ничего не осталось, там сейчас всё как в фильме ужасов.

«Там сейчас всё как в фильме ужасов»: Молодые беженцы о своем бегстве,  войне и жизни в России . Изображение № 3.

Дидьё, 23 года,  беженец из Демократической Республики Конго: 

До того, как покинуть Конго, я жил в Киншасе, столице нашей страны, и учился в университете на психолога. Я уехал не потому, что был голоден, а потому что боялся за свою жизнь. Когда мой отец умер, я даже не смог вернуться домой, чтобы его похоронить и оплакать. Вместо этого — я здесь и даже не знаю, сколько мне ещё придётся пробыть в России.

В 2015 году я участвовал в митинге против изменений в избирательной системе, которые позволили бы президенту остаться ещё на один срок. Это была крупная акция протеста, на которую вышло около полутора тысяч студентов и сотрудников моего университета. В ответ на нашу демонстрацию власти нагнали к зданию армию, полицию, большие армейские грузовики, которые блокировали протестующих. Полиция и военные начали стрелять на поражение, в какой-то момент нас загнали в угол, ничего не было видно, всё было покрыто огнем. С 19 по 25 января погибло девятнадцать человек. Двое из них — мои близкие знакомые, мы учились вместе.

Самое лучшее, что произошло со многими участниками протестов — они просто пропали. Мне удалось скрыться от полиции у своих знакомых. Я не мог вернуться домой или в университет, потому что сотрудники секретной службы организовали слежку за участниками демонстрации. Особенно их интересовали те, кто подстрекал студентов и сотрудников университета к тому, чтобы принять участие в протестах. А я был заводилой и к тому времени уже состоял во второй по величине оппозиционной партии Конго. Я не хотел уезжать, но мои родители настояли. Они волновались за меня, так как в то время пропадало очень много людей.

Почему я уехал в Россию? Просто я знал людей, у которых были влиятельные знакомые и которые помогли мне сделать необходимые документы. Это заняло некоторое время, а ситуация ухудшалась и мне пришлось срочно уезжать. Я покинул Конго ночным рейсом, убедив полицию, что нахожусь в другом месте. В России у меня были контакты тех, кто помог мне сделать учебную визу, первые полгода я жил на месте друга, который вернулся домой, потом жил в РУДН, там я познакомился со многими людьми и мне посоветовали обратиться в комитет «Гражданское содействие». Мне помогли получить временный статус беженца, который даётся на год, и сейчас я пытаюсь продлить его.

В Москве есть небольшая диаспора конголезцев, но я не общаюсь с ними. Я не хочу распространять информацию о себе, я сознательно ограничиваю себя в общении с людьми и не поддерживаю контакт с выходцами из оппозиционного движения Конго. Я знаю, что в России тоже задерживают оппозиционеров, и я боюсь, что власти моей страны могут отправить официальный запрос на экстрадицию, а там меня уже точно посадят в тюрьму.

Конго самая опасная страна в мире для женщин, там очень большое количество изнасилований и практически всё время идет война. Но если ты осмеливаешься об этом говорить, то ты пропадаешь

Россия — «белая» Африка. Здесь люди живут в большей безопасности, чем у нас, но здесь вы тоже не можете собираться вместе и протестовать. Вы боитесь полиции, с помощью которой осуществляется политика диктатуры. Но тем не менее в России ты можешь легко найти работу, ты можешь купить жильё и получить кредит. Государство хоть немного, но думает о своём народе, а в Африке — нет. Там власть полностью забыла о людях, там президент работает только на благо своей семьи, он наполняет свои карманы, ездит на каникулы в Штаты и Канаду, а население страдает. Хорошо живут только чиновники — те, кто и наполняет его карманы. Все они должны сидеть в тюрьме. Нужно, чтобы Бог спустился и освободил мой народ.

Сейчас  в моей стране продолжаются акции протеста, но они немногочисленны и полиция продолжает арестовывать людей, в том числе членов нашей партии, которую фактически пытаются обескровить. Некоторые из моих соратников уехали, многих арестовали.

Я хотел бы вернуться в Конго, чтобы бороться за права человека, вернуть людям свободу слова, свободу голоса. Я хочу дать им возможность свободно выражать своё мнение. Я могу вам сказать, что прямо сейчас в Конго насилуют женщин, отрезают головы на рынках, стреляют в людей.

В моей стране до сегодняшнего дня погибло более десяти миллионов человек. Это самая опасная страна в мире для женщин, там очень большое количество изнасилований и практически всё время идет война. Но если ты осмеливаешься об этом говорить, то ты пропадаешь. Большинство людей, которые  могут говорить про это, находятся в Европе. Они выкладывают небольшие видео в сеть, рассказывают про те ужасы, которые происходят в Конго, но стоит им только вернуться домой, их сразу же задержат.

И вот почему я хотел бы лично сказать мистеру Путину, объяснить ему, что там на самом деле происходит. У нас похожая ситуация на ту, что сейчас в Сирии, если не хуже, но все говорят только про неё, а не про Конго. Вы, белые, в России, в Европе, в Штатах, вы прекрасно знаете, что происходит в Африке, но ваши правительства не хотят ничего с этим сделать. Они только поддерживают преступные режимы, которые правят у нас, получая от них деньги или инвестируя в них. Весь мир покупает у нас алмазы: Франция, Бельгия, Соединённые Штаты. Даже вы, русские, занимаетесь добычей алмазов в Конго, а это всегда сопровождается войной. Многие об этом не говорят, потому что они боятся исчезнуть. Но я не из таких — мне нравится говорить правду.

«Там сейчас всё как в фильме ужасов»: Молодые беженцы о своем бегстве,  войне и жизни в России . Изображение № 4.

Мухаммед, 28 лет,  беженец из Сирии:

Я из города Кобани, что на границе с Турцией. По национальности я курд, из Сирии уехал ещё пять лет назад. Это был 2011 год, я только закончил службу в армии, а в Сирии начались митинги оппозиции. Тогда всё было довольно мирно, в самом Кобани ситуация была спокойная, но я предчувствовал, что будет что-то серьёзное, и решил, что лучше уехать. Я работал на швейном производстве и один мой друг пригласил меня в Россию, мне помогли сделать деловую визу на год — так я оказался на фабрике в Ногинске. Изначально я приехал просто переждать, но всё затянулось на пять лет и неизвестно, сколько продлится ещё. Первый год я прожил по визе, потом, чтобы продлить её, поехал в Египет. Но потом для сирийцев изменили правила въезда в Египет и я не смог сделать также во второй раз.

‏Тем временем ситуация в Сирии перешла в состояние войны, один из моих младших братьев попал в плен к ИГИЛ, когда ехал с другими школьниками сдавать экзамены. Спустя несколько дней его освободили, но связь с моими родственниками пропала, когда в районе Кобани начались боевые действия. Около города шли ожесточённые бои и моя семья была вынуждена уехать в Турцию. Некоторые из моих двоюродных и троюродных братьев остались воевать против ИГИЛ, десять из них погибли, а мой родной брат получил серьёзные ранения.

‏Всё это время я работал и жил в России нелегально, пытался оформить себе статус беженца, но не получалось. Я приходил с документами, но меня отправляли то в одно место, то в другое, назначали время, потом меняли его, говорили вернуться через пятнадцать дней, потом через десять. Как-то мне назначили встречу на девять утра, я пришёл на полчаса раньше, но это не помогло: мне сказали, что очередь уже слишком большая и мне лучше прийти завтра. Но на следующий день меня не приняли, так как моя очередь была вчера, а я якобы не явился. Так со мной играли несколько месяцев. Я решил попросить помощи в ООН, но ничего не изменилось. За девять месяцев, что я ходил в ФМС, мне даже не дали возможности подать заявление на статус беженца. В конце концов я сдался и остался на нелегальном положении. ‏

Нас избили прямо на стройке. Вместе с полицейскими были даже какие-то журналисты, но им сказали выключить камеры, а нас повалили на землю и начали бить по ногам

 

Я встретил ливанца, который пообещал решить мои проблемы с документами, если я пойду к нему работать на стройку. Я пошёл, но мои проблемы не были решены, вместо этого нас поймала полиция. Нас избили прямо на стройке. Вместе с полицейскими были даже какие-то журналисты, но им сказали выключить камеры, а нас повалили на землю и начали бить по ногам: били так сильно, что дней пять я потом не мог нормально ходить. От нас хотели, чтобы мы подписали какие-то бумаги. Мы не знали, что было в тех документах, текст был на русском, но пришлось подписать. После этого нас бить перестали и повезли в суд. Там нам не дали переводчика и большую часть происходящего мы не понимали. Однако я помню, что судья пытался узнать, что с нами, он видел, что нам плохо. Но мы не могли рассказать ему, что случилось, а полицейские сказали судье, что мы просто устали на работе.

‏После этого я вернулся на фабрику и начал работать в ночную смену — так меньше шансов, что тебя поймает полиция. Впрочем, на улице меня всё равно иногда задерживают, я даже стараюсь всегда носить с собой деньги, чтобы можно было откупиться. Обычно беру с собой купюру в пятьсот рублей — так не смогут забрать слишком много. Но я редко выхожу на улицу, работаю почти без выходных, а после смены в двенадцать-пятнадцать часов нет сил ни на что. Я только сплю и работаю, а деньги отсылаю семье — им нужнее. Я бы хотел быть рядом с ними, но сейчас, чтобы попасть в Турцию, нам, сирийцам, нужна виза, а получить я её нигде не могу. Я также не могу вернуться и в Сирию: в Кобани у меня никого нет, да и от самого города почти ничего не осталось.

Филиппо Валоти-Алебарди, FurFur,

 Фото: Филиппо Валоти-Алебарди. 

Вооружённые конфликты на Ближнем Востоке и нестабильная ситуация в странах Африки и Южной Азии привели к возникновению крупнейшего миграционного кризиса со времен Второй мировой войны. По данным агентства Frontex, в 2015 году в европейские страны прибыло 1, 82 миллиона беженцев, за первые месяцы 2016 года ещё 173 761 человек прибыли в Европу морем. Россия оказалась в стороне от большинства миграционных потоков — лишь один маршрут, пролегающий через сухопутные границы России с Норвегией и Финляндией, использовался для переезда в Европу. По данным агентства РИА «Новости», с октября по декабрь 2015 по нему проехало около 6000 человек.

Цвет насилия. Фотопроект Сергея Строителева

Франсис

48 лет, Конго. В России живет 4 года.

На Франсиса напали три года назад в Подольске поздно вечером около железнодорожной станции — трое молодых людей, хорошо одетых и немного разговаривающих по-английски. Сначала они подошли к нему и спросили, не хочет ли «нигер сфотографироваться». Франсис попросил его так не называть. Они начали задавать вопросы — любит ли он бананы, ест ли обезьян, потом сказали, что «для нигера он слишком хорошо одет», и попросили отдать куртку. Франсис отказался, тогда один из нападавших достал длинный нож и начал материться. Франсис снял куртку, но молодые люди не отставали — они попросили его снять кофту. Он сказал, что не будет этого делать ни при каких обстоятельствах. Тогда один из нападавших всадил ему нож в живот, двое других в это время его держали.

Франсис не помнит, что было после этого — очнулся он в больнице. Доктор сказал, что с таким ранениями обычно не выживают. Уголовное дело возбуждать не стали. Франсис рассказал, что не держит зла на нападавших, по совету священника, приютившего его,  — он их простил.

 

Сулаймон

38 лет, Таджикистан. В России живет 13 лет.

Несколько месяцев назад в Москве Сулаймон возвращался с работы вместе с племянником. Они ехали в метро — племянник сидел напротив Сулаймона и играл в игру на телефоне, когда к мальчику подошел мужчина лет 60 и начал задирать. Мужчина обозвал ребенка «чуркой», сказал, что «черным не стоит шататься по Москве» и спускаться в метро. Сулаймон подозвал племянника к себе. Мужчина быстро подошел к ним и сказал, что у них есть три минуты, после чего их не станет, и достал из кармана пистолет. Сулаймон не воспринял его слова всерьез, поскольку подобные угрозы слышал в Москве не раз, а оружие ему показалось игрушечным.

Однако мужчина приставил пистолет к голове Сулаймона и выстрелил — оказалось, что это [травматический пистолет] «Оса». Сулаймон получил пулю в глаз, голову и грудь. Несмотря на ранения, ему удалось выхватить пистолет, племянник за это время успел спрятаться. На ближайшей станции уже ждала полиция, которая сначала решила, что преступник — Сулаймон. По описанию стрелявшего удалось найти, сейчас он находится под следствием. Поначалу дело хотели замять, но брат Сулаймона настоял на расследовании. Свидетелей оказалось найти очень трудно, хотя в вагоне было много людей. Нападавший попытался преподнести все так, словно ему пришлось защищаться. Сулаймон ждет операцию по удалению глаза.

 

Фитсум

32 года, Эритрея. В России живет 6 лет.

На Фитсума напали давно, когда он еще жил в Перми. Вместе со своим другом он выходил из магазина, когда их подозвали поговорить семь-восемь человек. Обсуждать они ничего не стали, просто назвали его «обезьяной» и сразу полезли в драку. Друг смог убежать, а Фитсум упал на землю, его начали бить ногами. Ему наносили удары около пяти минут, сильно травмировали руку и лицо. Фитсум с благодарностью вспоминает пожилую женщину, которая пыталась остановить этих людей. Преступников удалось найти спустя некоторое время на том же самом месте — они и не думали скрываться. В возбуждении уголовного дела Фитсуму было отказано.

Фитсум до сих пор боится ходить по улицам. После того случая он переехал в Москву, но говорит, что в столице не лучше — тут его тоже постоянно обзывают. Он считает, что Россия очень закрытая страна, в которой не хотят видеть приезжих. Но это лишь часть проблемы — легальную работу здесь найти невозможно, везде необоснованные штрафы, и очень сложно получить документы.

 

Насер

42 года, Афганистан. В России живет более 20 лет.

Нападение произошло пять лет назад — в 2011 году, летом поздно вечером в центре Москвы. Насер шел по улице, и за ним увязалась группа молодых людей лет 16-18. Сначала они называли его «чуркой», потом сильно ударили сзади по голове. Насер упал — пришел в сознание только в больнице. Сотрясение, нижняя челюсть сломана, пришлось зашивать подбородок, множество гематом — Насера сильно избили, украли все, что у него с собой было.

После этого инцидента Насер стал осторожнее — он больше не ходит поздно по улицам, старается обходить стороной большие компании пьяных молодых людей. Он считает, что драться можно, но за себя постоять удастся только, когда равные силы — Насер уверен, что никто из нападавших не решился бы подойти к нему и разобраться один на один.

 

Джахангир

27 лет, Таджикистан. В России живет уже около 6 лет.

На Джахангира напали в середине лета в Подольске, где он работал. Молодой человек шел с братом к своему другу около 11 вечера. Неожиданно их окликнула пара немолодых, подвыпивших людей — мужчина и женщина, они попросили сигарету. Табака не оказалось, что и стало началом конфликта. Женщина начала ругаться и толкаться. Брат пытался оттащить Джахангира, но тот не уходил, спрашивал, зачем она оскорбляет их. В это время мужчина кому-то позвонил и сказал: тащи биту. Прибежали люди и этой самой битой проломили Джахангиру череп, после чего начали его избивать ногами. Молодой человек был госпитализирован, врачи считали, что он умрет, но он выжил. После нападения Джахангир на некоторое время вернулся в Таджикистан, родители упрашивали его остаться, однако там невозможно провести сложную операцию, которая ему предстоит.

Джахангир рассказывает, что сейчас жалеет, что тогда не ушел, а начал спорить. Теперь он не выходит из дома после десяти часов вечера, на улице все время оглядывается. Из Подольска переехал, потому что там стало совсем страшно. Он считает, что нападавшие должны быть наказаны по закону, но его дело не продвинулось.

 

Мбутасала

30 лет, Конго. В России живет 11 лет.

Нападение произошло около года назад в Москве. На выходе из станции метро Арбатская около шести часов вечера к Мбутасале подбежали двое молодых людей, сказали: «Что ты тут забыл, обезьяна?» После этого начали бить по голове. Мбутасала потерял сознание, пришел в себя в больнице — с разбитой головой и без вещей, потому что его ограбили.

Из-за постоянной головной боли Мбутасала каждый день пьет таблетки. Он боится ходить через скверы, старается поздно не возвращаться домой, обходит компании бритых молодых людей. Говорит, что первое время у него была паранойя. На вопрос, почему это произошло, Мбутасала отвечает — из-за необразованности населения.

 

Джумахон

28 лет, Таджикистан. В России живет около 10 лет.

На Джумахона напали в Рузском районе (Московская область), когда он работал таксистом. Он приехал на вызов, где его ждали клиенты. Увидев, что водитель не славянской внешности, они начали его обзывать, дергать за бороду, кричать, материться, затем вызвали полицию. Полицейские вышли из машины с оружием, завязалась драка. Один из них направил оружие на Джумахона, тот схватил дуло и попытался наклонить ствол вниз, в этот момент прозвучал выстрел — Джумахон получил пулю в область бедра.

Сейчас мужчина проходит сложное лечение в одной из московских больниц. Он боится за свою русскую жену и двоих детей. Не понимает, как можно теперь чувствовать себя в безопасности. Джумахон шутит, что надо бриться, потому что бороду в России носить нельзя. Однако отношение к стране у него не изменилось, он не чувствует никакой ненависти к России и уезжать отсюда не собирается, потому что у него здесь семья. Вместо расследования правоохранительные органы решили заняться документами Джумахона, и сейчас стоит вопрос о его депортации.

 

Антонио

50 лет, Ангола. В России живет 23 года.

На Антонио напали несколько лет назад в электричке Мытищи — Москва. В этот день проходил футбольный матч Спартак — ЦСКА, и в вагоне ехала группа футбольных фанатов из восьми человек. Антонио услышал, как они сказали: «Давай убьем эту обезьяну». Молодые люди подбежали к нему и начали избивать ногами, держась руками за полки для багажа. В итоге Антонио полностью разбили лицо.

В Анголе Антонио был пастором. Он решил не возбуждать против них уголовное дело, говорит, что простил этих людей. В России Антонио чувствует себя незащищенным. На улице слышит, как его называют черной собакой. В метро от него отсаживаются. Антонио говорит, что не понимает, как это вообще возможно, ведь у всех людей кровь одного цвета.

 

Одей

22 года, Сирия. В России живет 4 года.

Нападение произошло в ночь на 8 марта в кафе, где работал Одей, на станции метро Ладожская в Санкт-Петербурге. За день до этого к нему привязался странный человек, спрашивал, почему Одей не воюет в Сирии среди боевиков «Исламского государства», а отсиживается в России. После словесной перепалки мужчина ушел. На следующий день он вернулся с ножом. Одей не ожидал нападения — он получил множественные раны в области шеи, рук, спины. С места происшествия его увезла скорая в больницу, там его положили в реанимацию. Несмотря на плохие прогнозы врачей, он выкарабкался.

Уголовное дело было возбуждено спустя пять дней после нападения, однако за два месяца дело не продвинулось. Одей рассказывает, что звонки в органы заканчиваются фразой «мы вам перезвоним», но этого не происходит. Видеозаписи, на которых был виден подозреваемый, исчезли, потенциальные свидетели отказались давать показания.

 

Карта

Это карта проекта hatecrimes, которым занимается Комитет «Гражданское содействие». На карте Москвы и Московской области отмечены места, где были совершены нападения на мигрантов и беженцев. Участники проекта точно знают об этих случаях, потому что о них рассказали сами жертвы. Однако большинство пострадавших просто не заявляют о случившемся.

Сергей Строителев, Meduza,

Фото: Фото: Сергей Строителев.

Франсис
48 лет, Конго. В России живет 4 года.

На Франсиса напали три года назад в Подольске поздно вечером около железнодорожной станции — трое молодых людей, хорошо одетых и немного разговаривающих по-английски.

Deutsche Welle о премии фонда Right Livelihood Award Foundation

Карабах

Все началось в конце восьмидесятых годов, вместе с конфликтом в Нагорном Карабахе. Московская интеллигенция массово поддерживала Армению. А Светлана Ганнушкина, которая тогда преподавала математику в одном из московских вузов, поехала в Азербайджан – чтобы увидеть и другую сторону конфликта.

«Там я впервые встретила беженцев, – вспоминает правозащитница. – Это были простые люди, крестьяне, которые вообще, скорее всего, про эту карабахскую проблему, а может, и про слово «Карабах» ничего не знали. Однако они были изгнаны и шли через перевал, среди зимы, в декабре месяце…»

Ганнушкина признается, что эта поездка предопределила ее судьбу: «Она для меня все конфликты разделила ровно в перпендикулярном направлении. Не между армянской и азербайджанской стороной, или осетинской и ингушской, а теми, кто извлекает дивиденды из войны, и теми, кто страдает».

Вернувшись в Москву, Светлана Ганнушкина занялась миротворческой деятельностью: «Ни в Армении, ни в Азербайджане тогда не было комиссии по пропавшим без вести. Я собирала списки пропавших, они передавались через мой дом. Представители враждующих сторон встречались у меня, сидели на кухне, пили мой коньяк и ругали «старшего брата».

Помощь беженцам

Многие ожидали, что войны на окраинах империи скоро закончатся. Но они не закачивались, и в столицу России стали стекаться новые беженцы. Сначала была волна из Армении и Азербайджана, потом Абхазия, Южная Осетия, Таджикистан, потом Чечня. Через созданный Ганнушкиной комитет «Гражданское содействие» прошла вся постсоветская история. Сначала беженцев принимали в редакции «Литературной газеты», где работала подруга Ганнушкиной, журналистка и правозащитница Лидия Графова. Потом появилось подвальное помещение в центре Москвы.

Волонтеры комитета собирали старую одежду, талоны на сахар, но в какой-то момент стало понятно, что этого недостаточно. У многих беженцев вообще не было документов, у других сохранились только старые, советские, у третьих были паспорта, но не было прописки. Так организация из благотворительной превратилась в правозащитную — сегодня Ганнушкина не только консультирует беженцев в Москве, но и руководит сетью юридических консультаций «Миграция и право», которая насчитывает несколько десятков точек по всей России.

С 1998 года организация получает финансирование от Управления верховного комиссара ООН по делам беженцев. Международные гранты дали «Гражданскому содействию» возможность привлекать к работе не только волонтеров, но и профессиональных переводчиков, врачей, специалистов по миграционному праву.

Чечня

Чеченская война стала особым периодом в жизни комитета — ведь пострадавшие и с той, и с другой стороны были гражданами России. Во время второй кампании сотрудники комитета ездили по Чечне, помогали обеспечивать необходимым разрушенные войной школы, вывозили тяжело больных на лечение в Москву. «Очень важную роль тут играло чувство вины, – говорит Ганнушкина. – Когда хочешь не хочешь, но ты отвечаешь за этих русских генералов, которые там воюют и убивают».

От войны пострадали не только чеченцы – Ганнушкина с тем же энтузиазмом боролась за права этнических русских, которые были вынуждены уехать с Северного Кавказа. А сегодня, когда на повестке дня украинский конфликт, в комитет приходят беженцы из Донбасса – в России у них достаточно проблем, которые государство решать отказывается. И комитету тут ждать помощи не приходится: в 2015 году Минюст объявил организацию иностранным агентом.

«Это, конечно, позор, но не для нас, а для тех, кто это придумывает», – считает Ганнушкина. По новому закону организации, объявленные иностранными агентами, обязаны разместить эту информацию у себя на сайте. В «Гражданском содействии» так и сделали: повесили фотографии сирийских, афганских, африканских детей и написали: «Мы – агенты этих иностранцев».

«Не все, что естественно, хорошо«

В своей работе Ганнушкиной нередко приходится сталкиваться с ксенофобией, с попытками делить людей на своих чужих. «Мне часто говорили: кого вы защищаете? Вы путаете жертв и палачей! И мне приходилось каждый раз заново объяснять, что мать, у которой на руках младенец умер от холода, не может быть ничьим палачом. Мы не защищаем одних против других, мы просто пытаемся заставить наше государство выполнять взятые на себя обязательства».

Ксенофобия – это естественно для человека, признает Ганнушкина. И говорит, что согласна с Конрадом Лоренцем, который написал, что все существа склонны испытывать отрицательное отношение к тем, кто им ближе всего, с кем они занимают общую экологическую нишу.

«Это естественно. Но не все, что естественно, хорошо! И человечество всей своей культурой сопротивляется и противопоставляет человека культурного человеку естественному. Ксенофобия – не болезнь, это наше устройство, которому нам придется всю свою историю сопротивляться и создавать новые механизмы борьбы с ксенофобией, в том числе и в себе самих», – полагает правозащитница.

Как потратить премию

Альтернативная Нобелевская – не первая международная премия в биографии Ганнушкиной. На ее счету уже несколько наград от правозащитных и благотворительных фондов. Полученные деньги Ганнушкина всегда тратит на нужды комитета. Например, в 1997 году премию фонда Сороса «За подвижничество» она направила на лечение одного из подопечных.

«Это был беженец из Грузии, у него была аневризма мозга – сосудистая опухоль. Она давила на все центры мозга, он уже не мог ходить, не мог видеть. Со дня на день мог произойти инсульт. И оказалось, что есть такой аппарат, который позволяет сделать операцию без вскрытия черепной коробки. Как только деньги пришли, я их перевела в институт Бакулева. И уже через две недели больной пришел к нам на своих ногах».

Альтернативную Нобелевскую премию Светлана Ганнушкина собирается потратить на аренду помещения, которое станет убежищем для женщин, вынужденных скрываться от семейного насилия.

Юлия Вишневецкая,  Deutsche Welle,

Фото: Юлия Вишневецкая. 

Карабах

Все началось в конце восьмидесятых годов, вместе с конфликтом в Нагорном Карабахе. Московская интеллигенция массово поддерживала Армению.

Карта нападений: «Ты не такой, как я. Исчезни»

«Мне кажется, я скоро умру»

«Ужасные боли, обезболивающие никакие уже не помогают, сплю максимум 2, 5-3 часа в сутки. Уже хотят морфий колоть. Я боюсь без ноги остаться… Медицина у нас вся платная. Даже по инвалидности люди платят сумасшедшие деньги. Поэтому я не знаю, как быть и что делать. Даже на костылях еле передвигаюсь: такое ощущение, что скоро умру». Такое письмо недавно получил Комитет «Гражданское содействие» от Александра Ли, гражданина Узбекистана корейского происхождения. Этому человеку правозащитники помогали в течение двух последних лет. Александр уже давно живет в России, работает поваром в ресторане, – но страшная история, случившаяся с молодым человеком в 2014 году, изменила его жизнь.

На мужчину напали члены группировки «Реструкт», ее лидер Максим Марцинкевич по прозвищу Тесак сейчас отбывает срок за экстремизм.

В группировке есть подразделения «Оккупай наркофиляй», «Оккупай педофиляй» – эти люди заявляют о себе как о «чистильщиках» общества, «народной милиции», «борцах за справедливость».

Обычно они утверждают, что ловят преступников – наркоторговцев или педофилов – и передают их в руки правоохранительных органов, но по факту чаще просто убивают (или калечат) своих жертв на месте. А жертвами их становятся часто становятся не продавцы наркотиков, а обычные мигранты.

Сашу приняли за барыгу, продающего спайсы. Он пытался убежать, но нападавшие догнали Александра, брызнули в глаза из газового баллончика, и начали избивать. У одного из налетчиков была телескопическая дубинка, которой били Сашу. Сопротивляться пятерым нападавшим молодой человек не мог. Когда подростки разбежались, к Саше подошел прохожий, вызвал «скорую»… пострадавший не мог встать – он не чувствовал ног. Ему перебили позвоночник.

После больницы Саша не мог встать с инвалидного кресла. Комитет «Гражданское содействие» поддержал Александра, оплатил счета за лечение в Москве и за реабилитацию в Узбекистане, услуги адвоката. И к осени 2015 года, когда уже начались судебные процессы, в судебный зал Саша приходил уже сам, с тросточкой. Это было просто чудом. Но одна нога продолжала болеть..

Саша очень мужественный человек. Он никогда не жалуется. И вот от Александра в «Гражданское содействие» пришло письмо из Ташкента. Оказалось, что у Саши перелом головки бедренной кости в тазобедренном суставе, нужно вставлять титановый протез, а самый дешевый стоит 2000 долларов, не считая самой операции и лечения.В суставе развился асептический некроз, вызывающий сильные боли.

На протез и операцию для Саши Комитет собрал 109 тысяч рублей.

Отличительная особенность многих нападений на почве ненависти состоит в его внезапности. Это, как правило, расправа над человеком, на которого нападают несколько агрессоров, убежденных в своем праве на насилие. Результатом ряда таких нападений может стать страх, бессилие и ответная вражда не только жертвы, но и всей преследуемой группы. В итоге, ненависть и вражда растут как снежный ком, что крайне опасно для общества.

Вытеснение

11800408_885862194802067_3652802343568597333_n

Марина Лексина, координатор проекта «Гражданское содействие». Фото: facebook.com

С осени 2011 года комитет «Гражданское содействие» ведет проект помощи людям, пострадавшим на почве национальной, расовой и религиозной ненависти. Сначала этот проект реализовывался при поддержке Фонда  правительства Германии «Память. Ответственность. Будущее». Фонд сохраняет память о событиях 20 века, связанных с ненавистью к людям другой национальности, которые привели к катастрофическим последствиям, поэтому и поддержал в свое время проект «Гражданского содействия». Сейчас Комитет пытается справиться с финансированием этой работы с помощью доноров, сбора средств.

Как правило, говорит Марина Лексина, координатор проекта, страдают мигранты или беженцы. Они часто приходят в Комитет, и либо сразу выясняется, что они подвергались нападениям, либо уже после длительной беседы, выясняется, что такие эпизоды были. Но о том, что нападали на них именно из побуждений ненависти, эти люди часто даже не задумываются, принимая случившееся как рок или как свой крест, который им приходится нести. А ведь нападение по причине разнящихся политических взглядов, религии, расы, это и сеть нападение на почве ненависти. Нападающий часто вербализует свою агрессию. И оскорбления как раз обычно и касаются религии или расы.

Конечно , не всегда пострадавший приходит в Комитет день в день – травмы могли быть нанесены и ранее, но если последствия жертва испытывает до сих пор, «Гражданское содействие» обеспечивает медицинскую помощь и правовую поддержку для обратившегося за помощью. «Кроме того, мы заносим информацию на нашу Карту нападений и мониторим ситуацию. Так постепенно вырисовывается картина –  в нашей Москве, например.

Можно проследить динамику за несколько лет, понять наиболее опасные места. Самые опасные с точки зрения таких нападений – окраины города. Если в центре городов много нападений, они отмечены на карте зеленым, то на окраинах больше именно убийств – такие места отмечены красным. Очень много нападений происходит на железнодорожной станции Подольска – там обычно нападают на африканцев», – рассказывает Марина Лексина.

Карта нападений, или карта ненависти – мониторинг ситуации, который Комитет ведет постоянно. Эта часть проекта реализуется при поддержке Центра «Сова».

Проблема еще и в том, что жертвы часто хотят забыть случившееся. И не очень хотят развития событий, не хотят обращаться в правоохранительные органы. Но случаи зачастую просто поражают бессмысленной жестокостью. «Мы часто слышим в полиции – иди отсюда!» – рассказывают жертвы. А самое страшное для них – полиция не расследует совершенное преступление, она начинает расследовать ситуацию жертвы: почему у него не все документы на руках, где он работает, почему просрочены бумаги и так далее, не обращая внимания на то, что человек истекает кровью, отмечает Марина Лексина. Из жертвы очень легко стать обвиняемым, если ты мигрант или беженец.

«Через три минуты тебя не будет»

0_a0f4c_590c84ae_XL

Фото: mosmetro.livejournal.com

Апрельским вечером 38-летний гражданин Таджикистана строитель Сулаймон Саидов ехал с работы домой в Теплый стан. С ним был его девятнадцатилетний племянник Мухамаджон Хакимов. Сулаймон в Москве давно – уже 13 лет.

На станции «Профсоюзная» в вагон зашел пьяный мужчина. Нерусские пассажиры сразу же привлекли его внимания, и он начал задирать их. «Ты кто такой?! Ты откуда?! Что тут делаешь?!». Мухаммаджон и Сулаймон спокойно отвечали. Пассажир же требовал, чтобы «черные обезьяны» вышли вон из вагона – потому что тут «только для русских». Сулаймон успел заслонить Мухаммаджона спиной.  А нападавший, глядя на Сулаймона в упор, заявил: «Через три минуты тебя не будет. Я тебя убью». Такие слова пьяные хулиганы произносят ведь очень часто, к подобной браваде мы привыкли. Но дело оказалось серьезнее. Нападавший достал травматический пистолет и начал стрелять.

Мужчина попал Сулаймону трижды в голову и один раз в живот. С малого расстояния выстрелы были смертельно опасными: одна из пуль попала в глаз. В этот момент Сулаймон боли не чувствовал: он пытался вырвать пистолет из рук стрелявшего. Тут поезд пришел на следующую станцию, куда выкатились дерущиеся, и в дело вмешалась полиция. Нападавшим оказался 58-летний Сергей Царев. А Сулаймона увезли на «скорой», врачи опасались за его жизнь.

Сначала думали, что глаз удастся сохранить. Но не получилось. Теперь Сулаймону, лечение которого обеспечивает «Гражданское содействие, » будут делать еще восстановление свода черепа, краниопластику: часть черепа будет заменена на титановые пластины.

За пребывание в больнице после ранения пришлось заплатить 17 тысяч, за операцию по удалению глаза – 59 тысяч рублей, а предстоящая операция будет стоить 164 тысячи рублей. Все это покроет «Гражданское содействие» – поэтому и нужна финансовая поддержка проекта.

«Как правило, жертвы – это люди без медицинского полиса, или же просто люди, которые потеряли работу и просто не в силах оплатить себе лечение», – поясняет Марина Лексина.

«Нам очень важно способствовать возбуждению уголовных дел именно с мотивировкой «ненависть». Потому что если это не ДПНИ и не «Борн» – нацистские группировки – то мотив ненависти обычно игнорируется полицией, хотя это отягчающие обстоятельства. Но следствию проще работать с вариантом «Причинение тяжкого вреда здоровью». Мы стараемся контролировать работу следователей, максимально влиять на следствие в интересах подзащитных – жертв преступлений. Тщательно ли они, например, записывают показания потерпевшего и свидетелей», – отмечает Марина Лексина.

Воспитание чувств

В Европе и США преступления против ненависти происходят точно так же .

«Умберто Эко верно говорил, что нацизм и фашизм не исчезают. Но все зависит от того, как справляется с этим общество. Если сообщество людей не справляется, ненависть выходит из-под контроля», – поясняет эксперт.

Количество преступлений возрастает, когда идет либо негласное одобрение ситуации со стороны власти, либо даже когда подогревается эта ненависть к «иным». «Когда у нас были выборы в мэры, очень была популярна антимигрантсткая риторика, которой пользовались все кандидаты, – напоминает Марина Лексина. – Говорилось, что большинство преступлений совершают именно мигранты.

Хотя эта риторика ничем не подкреплена: в Москве только 15 процентов правонарушений совершается нероссиянами, а по России этот процент составляет около 4 процентов. Видимо, таким образом легко завоевываются голоса электората».

Плохо, что нет сигнала от государства, что такие преступления недопустимы, – отмечают в «Гражданском содействии». – А ведь совершают их, как уже отмечалось, не только пронацистские группировки, но и не имеющие к ним отношения люди, простые наши граждане, в которых вдруг взыграла агрессия. Случай с Сулаймоном Саидовым – тому пример. Ведь в него выстрелил обычный пассажир метро, не принадлежащий ни к какому из течений: ему просто не понравилось, что в одном вагоне с ним едут мигранты, люди другой национальности. В этом году, кстати, дело уже могут передать дело в суд».

Конечно, события в обществе подогревают негативные настроения по отношению к мигрантам – в любой стране. «Например, в Великобритании после Брекзита возросла антимигрантская риторика, – говорит Марина Лексина. – Или взять выборную программу Дональда Трампа – антиисламская риторика, и при этом огромное количество голосов избирателей.

870_580_fixedwidth

Фото с сайта tourister.ru

Или геноцид в Руанде. Страна очень бедная, газет у них не было – но было радио, которое в 1994 году начало форсированную пропаганду ненависти к этнической группе тутси, расчеловечивая их, называя «тараканами» и недолюдьми и призывая к их уничтожению. И там, где это радио больше всего транслировалось, фиксировалось больше всего убийств».

«Мы – НКО, и не можем напрямую решать вопросы государственной политики, к сожалению. У государства есть определенные функции. В России же пока очень слабая тенденция к осуждению таких преступлений по признаку ненависти», – говорит Марина Лексина. – Мы часто сталкиваемся с сопротивлением в принципе правоохранительных органов, они вообще не  хотят браться за расследование таких дел». Но через юридическую помощь жертвам и через рассказы об историях таких людей некоммерческие организации, по крайней мере , могут влиять на ситуацию.

Как работает карта ненависти

«Гражданское содействие» уже пять лет фиксирует факты нападений, собирая сведения от пострадавших, из приговоров судов и сообщений СМИ, и заносит на созданную Карту.

«Во-первых, это способ сообщить о нападении для пострадавших и очевидцев через специальную форму. Обращения из Курска, Ставрополя и других городов уже поступали, и мы старались помочь и наносили на карту. Во-вторых, это полезный инструмент для анализа ситуации. Конечно, карта не претендует на отображение масштаба проблемы в полной мере. Не всегда у нас есть точный адрес нападения, и поэтому мы не можем занести все известные нам случаи , – поясняет Анастасия Денисова, эксперт «Гражданского содействия».  – Но, по крайней мере, мы можем представить территориальные особенности нападений на почве ненависти, соотнести их с группами риска, увидеть временные закономерности нападений. Это используется журналистами, учёными, активистами, которые занимаются мониторингом судебных заседаний в Москве и Санкт-Петербурге, где таких нападений большинство.

Отсутствие объективной картины мешает адекватному и своевременному принятию решений по предупреждению проявлений агрессивной ксенофобии. Поэтому «Гражданское содействие» призывает и самих жертв , и очевидцев подобных нападений рассказывать о них – на сайте есть форма «сообщить о нападении».

С помощью настроек поиска можно задать интересующие параметры по времени, возрасту и полу жертв, характеру нападений и получить картину происшествий. Тенью обозначены происшествия, в которых не были найдены виновные. Каждое нападение можно более детально изучить в соответствующей карточке.

«Сейчас на карте информация из 24 регионов России, – говорит Анастасия Денисова. – С помощью этой разработки «Гражданское содействие» надеется не только привлечь внимание более широкой аудитории к самой проблеме, но и вносит свой вклад в расширение мониторинга нападений на почве ненависти».

1914352_10207035008212261_589492277877637784_n

Анастасия Денисова, эксперт «Гражданского содействия». Фото: facebook.com

Сейчас, анализируя карту, можно заметить, например, что львиная доля нападений совершается в темное время суток. При этом 70 процентов налетов происходят не в центре городов, а на окраинах. Больше всего страдают взрослые люди – примерно от 17 лет и до 60. «Если посмотреть ситуацию с точки зрения категорий жертв, то нападениям чаще всего подвергаются выходцы из Центральной Азии – до 35 процентов. Темнокожие, африканцы – 18 процентов, 13 процентов – выходцы с Кавказа, или те, которых за них принимают.. Еще 10 процентов – бездомные», – отмечает Анастасия Денисова.

«Я как –то спросила Сашу, есть ли у тебя злость или ненависть к этим людям?» – и он сказал, что нет, – рассказывает Марина Лексина. – Как правило, в таких ситуациях жертвы не понимают, за что их бьют. Они всегда говорят: «Я не знаю, почему. Ведь я ничего не сделал». Нападения ведь происходят быстро и болезненно, человек не успевает осознать происходящее. И только когда ты долго беседуешь с человеком, раскручиваешь ситуацию, помогаешь вспомнить, что кричали эти люди, как угрожали, происходит некий инсайт: «Получается, меня избили из-за ненависти?». Выходит, так. Люди, конечно, жаждут справедливости. И надо наказать преступника. Человек, напавший, избивший, убивший, может быть, в итоге попадет на скамью подсудимых и будет посажен. Но если нигде не будет сказано, за что и почему этот преступник избил или убил свою жертву, что он сделал это из ненависти к нему, не будет не только психологической компенсации, но и четкой политики правоохранительных органов в отношений преступлений ненависти. Конечно, жертвы хотят всестороннего расследования и компенсации за полученные увечья».

Марина Лепина, «Милосердие».

«Мне кажется, я скоро умру»

«Ужасные боли, обезболивающие никакие уже не помогают, сплю максимум 2, 5-3 часа в сутки. Уже хотят морфий колоть.

Мы все виноваты

СМИ сообщают, что одна из них была беременна. Тела девушек уже доставлены на родину. Представитель киргизской диаспоры Москвы и области сообщил, что все они работали в России легально. Высказывались версии, что причиной пожара могло стать как замыкание, так и поджог. Трое граждан Киргизии были госпитализированы с ожогами. В МЧС сообщили, что 16 погибших в пожаре находились в закрытом помещении и не смогли выбраться из здания.

Правоохранительные органы установили личности владельца и руководителей типографии, сейчас их опрашивают следователи. Накануне сообщали, что в здании на Алтуфьевском шоссе расположена типография ООО «Печатный экспресс».

По данным системы профессионального анализа рынков и компаний «СПАРК-Интерфакс», типография принадлежит физическому лицу и относится к числу малых предприятий. Уставный капитал компании, по данным выписки из ЕГРЮЛ на 31 марта, составляет 300 тысяч рублей. Зарегистрированная численность персонала предприятия составляет до пяти человек.

В рамках возбужденного уголовного дела о возможном нарушении правил пожарной безопасности были проведены обыски в типографии, а также по местам жительства ее руководителей. По данным СМИ, в 2012 году в типографии проводилась проверка. Нарушений требований пожарной безопасности тогда выявлено не было.

Представители киргизской диаспоры в Москве несут к месту гибели девушек цветы и свечи, а также собирают деньги семьям погибших и пострадавших

Об этом Радио Свобода рассказал руководитель киргизской диаспоры в Москве Абдыганы Шакиров:

– Данные о пострадавших уже стали общедоступными. Девушкам было от 18 до 25 лет. Пострадали такие молодые девушки. Они работали в этой типографии. Они в основном вечером работали, потому что работа была такая специфическая.

– Как в Киргизии отреагировали на эту трагедию?

– Со стороны правительства сразу была оказана помощь. Сегодня тела погибших отправлены в Кыргызстан специальным бортом, который был организован правительством Кыргызской Республики. Сегодня в республике день траура.

– Как-то помогут там семьям погибших девушек?

– Я надеюсь. Обычно помогают и морально, и материально. Здесь диаспора оказывает соответствующую помощь.

– Много ли граждан Киргизии работают в России? По каким причинам люди уезжают на заработки в Россию?

– Причина общеизвестна – отсутствие рабочих мест в республике. В Россию едут не только из Кыргызстана, едут из Узбекистана, из Таджикистана. Там также нет работы. В России, по нашим данным, трудится около миллиона человек из Кыргызстана.

– На каких работах в основном?

– Большая часть наших граждан работает в сфере услуг, в строительстве, в сфере ЖКХ можно встретить большое количество граждан Кыргызстана.

– А что вы можете сказать об условиях, в которых живут и работают граждане Киргизии в России?

– Везде по-разному. Могу сказать по этому предприятию, где произошла трагедия. Там, по словам очевидцев, условия труда были неплохие. Заработная плата не задерживалась, выдавали вовремя. В СМИ даже стали публиковать фотографии, которые погибшие делали, когда находились на рабочем месте.

– Условия труда у этих погибших девушек были более-менее нормальные, как вы говорите. А у остальных?

– Понятно, что не везде одинаковые условия создаются для работающего. Насчет жилья тоже однозначно сказать нельзя. Трудовые мигранты ставят цель, чтобы здесь что-то заработать и отправить на родину. Поэтому на жилье они тоже экономят. Условия жилья тоже оставляют желать лучшего.

– Граждане Киргизии получают за ту же работу меньше, чем граждане России?

– Нет. После вхождения Кыргызской Республики в Евразийский экономический союз, по крайней мере, по договору этого союза заработная плата становится равной, то есть одинаковой для россиян и для нас.

– А есть какие-то данные, сколько в среднем зарабатывают граждане Киргизии в России?

– Это вопрос очень сложный. В ЖКХ – это одна средняя зарплата, в строительстве – другая, в сфере услуг – третья, в банковской сфере – четвертая.

– Если вернуться к трагедии, как вы думаете, кто виновен в том, что случилось?

– Не знаю соблюдались ли там условия безопасности или нет. Те, кто отвечает за это, должны понести наказание, – считает руководитель киргизской диаспоры в Москве Абдыганы Шакиров.

Права трудовых мигрантов не интересуют абсолютно никого

Смерть 17 человек при пожаре 27 августа – не первый случай массовой гибели трудовых мигрантов в России. В 2012 году в подмосковном Егорьевске на территории одного из подпольных цехов случился пожар, в котором заживо сгорели 14 граждан Вьетнама. Позднее сотрудники УФМС обнаружили там еще 60 вьетнамцев, которые, как выяснилось, жили и работали в ужасающих условиях. По данным СМИ, так как вьетнамцы в подпольном цеху работали нелегально, хозяева, чтобы избежать проверок, запирали их в помещении, а один раз в сутки доставляли им еду и швейные материалы. Как считают следователи, массовую гибель людей можно было предотвратить, но они не могли подать сигнал о возгорании и выбраться из горящего помещения, так как были заперты. На каждого вьетнамца приходилось койко-место, больше похожее на соту в пчелином улье. К такой ячейке, помимо вентиляции, была проведена розетка. Хозяева подпольного производства также предусмотрели потайные выходы для нелегалов на случай внезапной проверки со стороны полиции – они были замаскированы под шкафы в стене. Владельцев подпольного швейного цеха тогда так и не нашли. О том, почему жизнь трудовых мигрантов в России почти ничего не стоит, Радио Свобода рассказала председатель комитета «Гражданское содействие» Светлана Ганнушкина:

– Конечно, легче всего сказать, что виноваты власти, потому что они не следят за тем, что происходит у нас в нашем безумном бизнесе. Но, наверное, мы все виноваты. Мы несем за это ответственность, за свое государство. Мы – граждане этой страны. Во всяком случае, наша организация как-то пытается изменить ситуацию, но это очень трудно. Потому что права трудовых мигрантов не интересуют никого, просто абсолютно никого, и это почти откровенно говорится высшими лицами нашего государства. Кого-то интересует бизнес, кого-то интересует чиновник, чтобы он тоже мог подкормиться, как один товарищ выразился, но права мигрантов не интересуют никого. Если есть какие-то нарушения, то наказывают этих же самых мигрантов, и гораздо реже наказывают работодателей. Никто с них не спрашивает, чтобы люди жили в нормальных условиях или им предоставлялись эти условия, или им платилась зарплата достаточная для того, чтобы снимали помещение, где можно жить. Это результат такого отношения.

– Вы много общаетесь с мигрантами. В каких условиях им приходится жить и работать?

– Никакой техники безопасности для них не существует. Я знаю очень много случаев, когда люди падают на стройках с лесов. Они не проходят соответствующее обучение. Сейчас у нас в больнице лежит человек, который упал с пятого этажа. Ему отказываются делать операцию. Это тоже огромная проблема. Мы уже заплатили 200 тысяч рублей за тот имплантат, который ему необходим. У него сломан позвоночник. Сегодня опять будем звонить в Минздрав, кланяться и просить, чтобы операцию сделали бесплатно. У меня просто больше нет средств, чтобы заплатить. Уже заплачено где-то порядка 30 тысяч. Но вот дай еще 80 тысяч. Сегодня обещали оперировать, а потом выставить счет. Сегодня я узнала, что не оперируют. Сейчас буду звонить в министерство. Там есть хороший человек – замминистра Игорь Каграманян. Он обычно принимает меры в таких случаях, но далеко не всегда его компетенции хватает. Вот такая ситуация. Мы не отвечаем за людей на нашей территории. Это поразительно!

– Но ведь все это с согласия граждан России, которые ненавидят приезжих, мигрантов…

– Но граждане России разные. Я не могу сказать, что все ненавидят. Потому что нашей организации помогают. Когда мы собираем деньги на больных и рассказываем эти истории, к нам на счет приходит то 500, то 300 рублей. Ясно, что это не богатые люди. А есть очень большие пожертвования, серьезные. И потом наш человек может ненавидеть нечто абстрактное, а что касается помощи конкретному человеку – это еще осталось в нашем национальном менталитете: пожалеть страдающего и помочь ему, – считает правозащитница Светлана Ганнушкина.
Любовь Чижова, радио «Свобода»

Фото: mskagency.ru.

СМИ сообщают, что одна из них была беременна. Тела девушек уже доставлены на родину.

За углом «большой» школы

Полтора часа на электричке от Москвы. Город Ногинск. Ветхое здание позапрошлого века. Нет, это не местная достопримечательность. Сто с лишним лет назад здесь жил чиновник, который отправлял на этап заключенных из местной тюрьмы. СИЗО на улице Толстовской есть и сейчас — изолятор отделен от жилого дома забором с колючей проволокой. В одной половине жилого дома коммунальные квартиры, во второй — пара классов школы для детей сирийских беженцев, которых из-за отсутствия регистрации не берут в обычные учебные заведения. Перед крыльцом стоит обитая линолеумом покосившаяся скамейка. На ней сидят девочки в хиджабах, а это означает, что я пришла в нужное место.

— Привет, а школа здесь? — на всякий случай уточняю я. Со мной здороваются и кивают головой.

Прохожу в замызганный темный подъезд. За мной вбегают быстро говорящие на арабском дети и открывают нужную дверь. В школе светло и чисто, свежий ремонт. Всего здесь работают четыре педагога. Они преподают русский, арабский и английский языки и математику.

Здесь нет классов и школьной программы в традиционном понимании, а значит, нет и календаря каникул: 31 августа учатся точно так же, как 1 сентября. Есть три группы учеников — две младшие (по семь-восемь детей от 5 до 9 лет) и одна старшая (восемь учеников от 9 до 13 лет). Школа свободного посещения, за неуспеваемость из нее не отчисляют, поэтому на занятия дети ходят по желанию. Но желание есть: русский язык очень нужен. Просто не все могут учиться. У кого-то родители вынуждены покидать страну из-за проблем с документами, кто-то решает попытать счастья в Европе — например, год назад многие сирийские семьи уехали из Ногинска в Норвегию. Есть и более банальные причины: они касаются мальчиков, которые бросают школу, чтобы работать.

Еще в XIX веке в Ногинске было построено крупное текстильное предприятие — Богородице-Глуховская мануфактура, которая закрылась в 1990-х. Тогда же, в 1990-х, бизнесмены из сирийского Алеппо, которые на родине занимались швейным производством, приехали сюда и частично восстановили производство. Когда в Сирии началась война, они вывезли сюда своих родственников, друзей, знакомых друзей. Так за последние четыре года в Ногинске возникла большая сирийская диаспора. По примерным оценкам правозащитного комитета «Гражданское содействие», всего в России может находиться около 10 тыс. сирийских беженцев, а в 100-тысячном Ногинске — до 2 тысяч человек. Семьи у сирийцев большие, по пять-семь детей — перед ними невольно встал вопрос школьного образования.

По данным российских чиновников, год назад на территории РФ находились 12 тыс. граждан Сирии. Лишь 2 тыс. сирийцев получили в России временное убежище.

Без регистрации по месту жительства получить его оказалось невозможно. Оформить же регистрацию, не имея легального иммиграционного статуса, тоже нельзя. Часть сирийцев находится на положении нелегальных мигрантов: такие семьи ежедневно под угрозой штрафа и депортации. Некоторые находятся в процедуре. Некоторые уже получили временное убежище и технически могут получить регистрацию, но хозяева квартир, у которых они снимают жилье, отказывают им в поддержке. Комитет «Гражданское содействие» пытался в судебном порядке добиться отмены приказа Минобрнауки от 22 января 2014 года, который ставил прием детей в школы в зависимость от наличия у детей и их родителей регистрации по месту жительства. Год назад Верховный суд согласился с требованием правозащитников. «Но в реальности все осталось по-прежнему, — пояснили “Ъ” в комитете.— Городское управление образования грозит директорам школ выговорами за прием сирийцев. Это противозаконно, мы месяцами боремся за право каждого ребенка посещать школу. За последний учебный год в школы города и окрестностей пошли только 3 сирийских ребенка из более 60 детей».

Чтобы сирийские дети, лишенные возможности пойти в местные школы, не остались совсем без образования, в декабре 2014 года сирийский активист Муиз Абу Алджадаил собрал со своей диаспоры средства и арендовал половину частного дома в центре Ногинска. Он нашел учителей, и они вместе начали проводить занятия для детей по русскому и арабскому языкам. С января 2015 года дальнейшую аренду дома оплачивал комитет «Гражданское содействие», который летом 2015 года организовал для ногинских сирийцев постоянные языковые курсы. Поскольку Муиз, по его словам, арендовал помещение как частное лицо, в местном управлении по вопросам миграции возникли вопросы к нему и к хозяйке дома. После разговора с представителями власти она попросила сирийцев покинуть дом. В марте 2016 года школа снова заработала по новому адресу — рядом с СИЗО.

Трудности русского

11 утра, начало занятий. Первым делом захожу в начальный класс. Большая классная доска, шесть парт, стены, увешанные картинками с русским алфавитом. Русские имена и отчества дети не запоминают: для них все педагоги — «утительницы». Учитель младших классов Елена Дроздова по профессии журналист, сейчас получает педагогическое образование. Объявление о поиске учителя русского языка для сирийских детей она увидела в интернете — как раз сидела без работы и решила попробовать.

— По фамилиям я детей не называю. Семьи многодетные, поэтому учиться приходят братья и сестры, — рассказывает Елена.— А еще они все примерно из одного и того же места, поэтому у них одинаковые фамилии. Почти все мои дети — Аль Ноэми или Мухаммед.

Елена учит детей всему, но в первую очередь русскому языку. По ее словам, это сложно из-за того, что в арабском совсем другая манера письма и произношения. «И уровень у детей разный. В одной группе могут быть дети разных возрастов. Не надо забывать, что они пережили войну, — напоминает Елена.— У старшей группы хорошие успехи, а у меня малыши. Некоторые из них здесь первый раз пошли в школу. Вещи, которые наши дети могут делать в пять-шесть лет, — вырезать, клеить, рисовать, мои делают с трудом. В прошлом году один просто засыпал — не выдерживал урока, а в этом году сидит и внимательно слушает. Самое главное для меня — научить их читать, потому что это азы самообразования».

Урок, на который сегодня пришли семь человек, начинается с повторения гласных. Гласные детям даются, но задача усложняется, когда «утительница» просит к каждой гласной присоединить согласную, а потом разобрать, из каких букв состоит произносимый педагогом слог. Помогая друг другу решить непростую задачу, дети говорят между собой на арабском. Когда педагог переходит к скороговоркам, кажется, что им ни за что не справиться. Но в итоге к концу урока у всех почти отскакивает от зубов трудное «Шла Саша по шоссе и сосала сушку».

На перемене дети просят меня произнести для них по слогам страшное и длинное слово из учебника — «фран-цу-жен-ка». Им трудно даются русские звуки «ц» и «ч», которых нет в арабском, именно поэтому так сложно произнести русское слово «учительница». Но сдвиги есть: урок за уроком, неделя за неделей дети начинают осваивать язык. Со мной они говорят на русском бойко, периодически переходя на арабский или уточняя слово друг у друга.

— Что вам нравится в России? — спрашиваю я.

— Снег, — хором отвечают дети.

— А вы хотите в обычную школу?

— В большую? Конечно, там же много детей!

— А как складываются у вас отношения с другими детьми, есть русские друзья?

— Есть хорошие дети, а есть плохие, — серьезно объясняет мне 13-летняя девочка.— Кто-то говорит, что мы плохие, а с другими мы дружим.

— А обратно хочешь уехать?

— Да, но только когда там станет поспокойнее. Я новости не смотрю, но родственники звонят и рассказывают, что там сильные бомбежки. Сама я этого не помню: мы уехали, когда война еще не сильная была, — говорит девочка, которая в Ногинске живет уже три года с родителями и младшим братом. Две ее старшие сестры на момент начала войны вышли замуж и остались в Сирии.

Хиджаб или школа

Перемена закончилась. Занятие в старшей группе начинает московский педагог с огромным стажем Елена Лебедева. Объявление о работе она также увидела в интернете, идея ей показалась интересной, и она с удовольствием взялась за работу. На уроке всего пять ребят — две девочки и три мальчика, явно более спокойные, чем бойкие «первоклассники». Они пишут диктант и читают наизусть Есенина, но самым сложным пока считают склонение по падежам — и еще не понимают, зачем в слове «солнце» писать букву «л», если она не произносится.

На перемене девочки из старшей группы держатся отдельно от мальчиков. Норе и Гуфран по 12 лет, они уже в хиджабах. Других подруг у них нет, а кроме того, по достижении определенного возраста девушка может появляться в общественных местах только в сопровождении отца или брата. Исключения — школа и магазин. На мой вопрос, как поступить, если примут в «большую» школу, но не разрешат ходить туда в хиджабе, они отвечают, что выбор вполне однозначен и он не в пользу школы. До сих пор никаких проблем с тем, чтобы следовать требованиям религии, у них не было — даже мясо семья покупает в халяльном магазине, который открыл их соотечественник. На традиционный школьный вопрос «Кем вы хотите быть после школы?» дружно пожимают плечами: «Мы не будем работать, у нас женщины не работают».

Почти идеально говорят на русском языке братья Нур и Омар 11 и 14 лет. Впереди у них радостное событие: у них все в порядке с документами, русский язык они за три года хорошо выучили и с сентября вместе пойдут в местную школу. Правда, она находится далеко — за городом, но туда их направили чиновники местного управления образования: в ногинских школах мест нет. Конфликтов с местными школьниками Нур и Омар не боятся: «Вначале всякое было, один раз я даже подрался с русским мальчиком. Но сейчас все хорошо, у нас есть русские друзья», — говорит Омар.

«В связи с устранением обстоятельств»

Хамида Батул три года назад вместе с двумя детьми и мужем приехала сюда из Алеппо. У нее профессиональное образование: она учитель английского языка в младших классах. И одна из немногих сирийских женщин, которые работают в России, да еще и по специальности: преподает арабский и английский языки младшим группам. Первый год Хамида жила в России без документов, на второй год получила временное убежище, но в нынешнем году ей в продлении убежища в России отказали «в связи с устранением обстоятельств, послуживших основанием для предоставления временного убежища». Так получилось, что эта официальная бумага пришла в школу вместе со мной, и теперь Хамида должна решить, что ей делать дальше. Уезжать она точно не собирается, юристы «Гражданского содействия» уже готовятся помочь ей оспорить отказ в суде.

Ирина Гвоздева преподает русский в той же школе, но уже для взрослых иностранцев. К ней отдельно ходят мужчины и отдельно — женщины: вместе взрослым мужчинам и женщинам находиться нельзя. Мужчины в основном работают, женщины сидят дома и воспитывают детей. «Взрослые занимаются по 20 часов в неделю, — рассказывает Ирина.— Мужские группы по семь-восемь человек. Женщинам сложнее: им не с кем детей оставить, поэтому на занятия ходят по четыре-пять человек. Взрослые приходят поговорить на русском языке, проработать жизненные ситуации — как пойти в банк, как позвонить в поликлинику. Сюда сирийцы приезжают к своим и сразу начинают говорить на арабском, а это усложняет процесс изучения языка». Чтобы выйти из языковой зоны комфорта, Ирина рекомендует своим ученикам знакомиться с русскими девушками, переписываться на сайтах знакомств, слушать русские песни. «Те, кто планирует остаться в России, хотят жениться на русских, — говорит Ирина.— На днях позвонил один мой ученик и поблагодарил: благодаря моим урокам он познакомился с русской девушкой, и она похвалила его знание языка».

Взрослые часто рассказывают ей про войну и погибших близких, показывают фотографии из довоенной жизни дома. И тогда школа превращается в небольшой реабилитационный центр, где можно рассказать о своих проблемах и попросить совета. Сюда также приезжают и московские сотрудники «Гражданского содействия»: консультировать беженцев по получению убежища и другим миграционным вопросам. Школа еще и место встреч сирийцев Ногинска и раздачи гуманитарной помощи — в основном от неравнодушных граждан. По периметру стен в «классах» в ряд стоят пакеты с продуктами. Вечером, разобравшись с учебными и другими делами, мужчины и женщины с детьми не торопятся расходиться: не спеша беседуют друг с другом, с учителями и волонтерами, общаются во дворе и лишь потом забирают пакеты с мукой и сахаром и уходят домой. Дети, собрав тетради, спешат с ними. 1 Сентября у них не будет: в «большую» школу им нельзя.

Екатерина Иващенко,  «КоммерсантЪ»,

Фото: Полина Рукавичкина / «Гражданское содействие».

Полтора часа на электричке от Москвы. Город Ногинск.

«Его держали на цепи»: рассказы людей, попавших в рабство

Уехал и исчез

6.30 утра. Рынок «Садовод» на юго-востоке Москвы. Каждый день сюда прибывают автобусы, следующие из Махачкалы. Сегодня в одном из них приедет Ярослав Яремчук, несколько месяцев он находился в трудовом рабстве в дагестанском селе Сергокала. На встречу с ним мы отправились с активистом движения «Альтернатива» Алексеем, именно оно помогло мужчине освободиться. Ярославу повезло – в рабстве он провел относительно недолго. «У нас были случаи, когда человек находился в заточении 16 лет. У него был советский паспорт, нового не получил, поэтому в базах не значился»,  — рассказал Алексей.

Ярослава мы ждали недолго. Вместе с ним подошел таксист, которому Яремчук успел рассказать свою историю. Мужчина решил попросить у Алексея помощи. Десять лет назад у него пропал брат – поехал в Волгоград и исчез, возможно, попал в рабство. Говоря об этом, таксист не мог сдержать слез. Таких историй – десятки тысяч. Как правило, наиболее уязвимы люди, которые приехали в Москву из регионов на заработки. Они не приспособлены к жизни в большом городе, поэтому легко ведутся на красивые слова о больших зарплатах. Вербуют будущих рабов прямо на вокзалах. Стоимость человека — 15-20 тысяч рублей. Иногда их опаивают и увозят в бессознательном состоянии, но чаще люди сами соглашаются на поездку. Географической привязки нет — использовать принудительный труд могут как на Кавказе, так и в Липецкой области.

Ярослав отправился в Дагестан по своей воле и не в первый раз. Пять лет назад он устроился на кирпичный завод в Каспийск. Отработал три года, за которые получил 30 тысяч рублей и билет до дома. Когда мужчина об этом рассказывает, в его голосе нет нот недовольства – эта сумма ему кажется приемлемой.

«Я решил поехать в Дагестан еще раз. Думал, что меня снова отправят в Каспийск, но в итоге привезли в Сергокалу на кирпичный завод где-то в горах. Условия были ужасными. В прошлый раз у меня на обед и первое блюдо было, и второе. Чай мы пятилитровыми банками брали, жара – пить охота. А сюда… Я принес однажды полулитровую банку под чай, а женщина на розливе на меня посмотрела как на сумасшедшего. Половину баночки налила — и все, больше нельзя. Я даже недели на заводе не пробыл, сбежал»,  — рассказал Ярослав.

Бежать, правда, оказалось некуда. Документов у него не было, денег и средств связи тоже. Вскоре мужчину поймали и отправили пасти коров. Снова сбежал, но попал к другому «хозяину», у которого задержался на год. Последним «владельцем» Ярослава стал дагестанец по имени Гаджи.

«Когда Гаджи забирал меня от предыдущего «хозяина», то сказал, что я буду баранов пасти, а он – коров. Но в итоге я всех пас. Бараны в одну сторону, коровы в другую, куда бежать не знаешь! А вечером с меня спрашивали! Я просил Гаджи отпустить домой, но он сказал: два года поработаешь, отправлю. Обещал оплатить дорогу и восстановить документы. О зарплате речи не было. Меня, конечно, это смущало, но что делать? Бежать некуда, я даже не пытался. От одного уйдешь – к другому попадешь, еще хуже будет»,  — сказал Ярослав.

В подтверждение слов Ярослав рассказал о человеке, с которым познакомился в Дагестане. Он тоже пас коров, а по вечерам «хозяин» сажал его на цепь.

«У Гаджи я жил в комнате в сарае, где доят коров. У меня телевизор даже был. Кормили раз в день, по вечерам. Рацион разный, иногда кусок колбасы дадут, иногда суп. Душа не было. Работал я с четырех утра и до темноты, без выходных»,  — рассказал Ярослав.

Участковый к Гаджи с проверками приезжал, но тот узнавал о визитах заранее и прятал Ярослава. Мужчина не сопротивлялся – он отчаялся ждать помощи. Когда к «хозяину» приехали активисты «Альтернативы» и полицейские, он предлагал им вместо раба забрать барана.

Угрожали магией вуду

Еще один вид принудительного труда – сексуальные услуги. Цены на девушек выше, чем на трудовых рабов, – от 70 до 150 тысяч рублей. Вербовщики работают на обе стороны – завозят женщин в Россию и отправляют русских девушек за рубеж.
«У нас был случай с девушкой из Ганы, ее привезли в Россию и заставили заниматься проституцией. Когда мы ее освобождали, она боялась уйти от «хозяев» из-за вуду. Сказали, что если она сбежит, то ее семью убьют с помощью магии. Нашему волонтеру пришлось купить в детском магазине бубен, побить вокруг нее и сказать, что снял проклятие. Только так она успокоилась»,  — рассказал глава движения «Альтернатива» Олег Мельников.
Русские девушки, как правило, сами отправляются за рубеж. Они клюют на предложения о работе, надеясь за короткий срок заработать несколько тысяч евро.
«Еще остались женщины, которые ведутся на вакансии посудомойки в Турции за зарплату в несколько тысяч. При этом в стране зарплаты ниже, чем в России, а трудовых мигрантов больше. Некоторые девушки едут на Северный Кипр, они не понимают, что Северный и Южный Кипр – это два разных мира. На месте у них отбирают документы и заставляют заниматься проституцией»,  — добавил Мельников.

Рабство и миграция

У современного рабства множество проявлений, хотя суть неизменна – человека заставляют трудиться против его воли. Ему даже могут выплачивать зарплату, но ровно такую, чтобы хватало на еду и проезд до места работы. С таким подходом часто сталкиваются мигранты, которые приезжают в Россию из стран СНГ.

Джабир работает в Москве четыре с половиной года. Проблем с работодателями у него не было, пока в прошлом году он не устроился на стройку. Официально – по трудовому договору. Одна беда: устно ему обещали одну сумму, а на бумагах поставили другую – гораздо меньшую.

«Мне не платили пять месяцев. Когда мы с другими строителями пришли к директору и попросили дать денег хотя бы на оплату патента и квартиры, он сказал, что это наши проблемы. Ему якобы генеральный подрядчик не дал денег, поэтому выплатить ничего не может. Но мы сходили и туда, выяснилось, что все это время деньги директору перечислялись»,  — рассказал Джабир.

По бумагам Джабир должен был получать 27 тысяч рублей в месяц, но по факту ему должны 170 тысяч за весь период работы. В суде это доказать невозможно – устные договоренности не учитываются.

«У нас расходы в месяц 20 тысяч – квартира, патент, питание, дорога. Мы в долг брали у друзей и родственников, теперь вернуть как-то надо»,  — добавил Джабир.

На звонки бывший работодатель не отвечает. Возможно, он уже исчез.

Похожая история приключилась с узбеком Бахтияром. В Москве он работал дворником, тоже официально. Зарплату ему поставили 13 тысяч рублей, но обеспечили комнатой в общежитии.

«У меня было четыре наряда – на двор, прилегающую территорию, подъезд и мусорки. Несколько месяцев назад мне стали удерживать из зарплаты 30 процентов, сказали, что действуют в рамках закона, обещали вернуть сумму через полгода. Потом мне перестали привозить наряды на подпись, а в конце концов уволили по статье. Денег я так и не дождался»,  — рассказал он.

В обоих случаях мужчины решили добиваться справедливости. Джабир суд выиграл. Заявление Бахтияра в Следственный комитет пока рассматривается.

«Нужно всегда смотреть контекст ситуации. Да, у них не забирали паспорта и не содержали под замком, но это другая форма экономического рабства. Людям некуда деваться, работодатель это понимает. Мы рассматриваем эти ситуации как принуждение к труду – люди продолжают работать, но получают минимальные суммы на еду и проезд. У работников появляется ложная надежда: деньги есть, дают же немножко, нужно просто подождать – и все отдадут. Но это не срабатывает»,  — рассказала сотрудница комитета «Гражданское содействие» Марина Лексина, которая помогала мигрантам составить заявления в суд.

Что делать

Уголовные дела о рабстве — всегда сложные. Адвокатам, которые занимаются такими делами, не хватает проработанной правовой базы. Как правило, дела проходят по статье 127.2 УК РФ, однако доказать вину «хозяев» тяжело.

«Статья сырая и непрописанная. Сложно определить, кого считать рабами и при каких условиях. Многие говорят – в кандалах же не держали! Однако хочу напомнить, что в истории рабов почти никогда не держали в кандалах, они могли свободно передвигаться. У Международной организации труда есть список пунктов, по которым можно определить рабство, – это психологическое и физическое воздействие, лишение документов и заработка и прочее. Но возбужденных дел мало, еще меньше доведенных до конца»,  — сказал Олег Мельников.

По его словам, активисты «Альтернативы» освобождают в год около 150 невольников, но эта цифра меньше того количества человек, что попадают в рабство ежедневно.

«Людей запугивают, избивают. «Хозяевам» даже заборы не нужны, чтобы удерживать их. Достаточно привезти в неизвестный регион и забрать документы. Если человек заболевает, то его выбрасывают где-то в полуживом состоянии. Одного гражданина Узбекистана мы выхаживали 12 дней, но в итоге он умер»,  — добавил Мельников.

Марина Лексина уверена, что юридически доказать рабство возможно, однако нужна активная помощь правоохранительных органов. НКО в одиночку не справляются.

«Возможно, у наших правоохранительных органов не хватает опыта ведения подобных дел. Нужно проводить экспертизы, раскрывать зачастую целые сети преступных сообществ, которые угоняют людей в рабство. Но у нас ведь есть законы, мы также ратифицировали конвенцию о правах человека! Пока же опыт нашего комитета, увы, неутешительный»,  — заключила Лексина.

За примером далеко ходить не нужно. В 2012 году в Москве группа активистов освободила из подсобки продуктового магазина в Гольяново 11 человек. Дело получило широкую огласку, но это не помогло.

«Мы приложили огромные усилия для сбора доказательств, экспертиз, документов. Возили людей в больницы, получали медицинские заключения о том, что невыносимые условия, в которые они были помещены, сказались на их здоровье. В итоге мы получили девять отказов в возбуждении уголовного дела»,  — рассказала Лексина.

Владельцы магазина до сих пор на свободе.

Виктория Сальникова,  РИА Новости,

фото: РИА Новости, Валерий Мельников

Уехал и исчез
6.30 утра. Рынок «Садовод» на юго-востоке Москвы.

Спортсмены без родины и флага

Решение о появлении первой в истории сборной беженцев Международный олимпийский комитет принял в начале 2016 года. Заявки подали 43 спортсмена, путевки на Игры получили десять: два пловца из Сирии, два дзюдоиста из Демократической Республики Конго, пять бегунов из Южного Судана и один — из Эфиопии. Капитаном сборной и ее главным тренером стала знаменитая кенийская спортсменка Тегла Лорупе, участница трех Олимпиад и пятикратная чемпионка мира по полумарафону.

«Для каждого спортсмена поднять флаг своей страны на Олимпиаде — это честь. Но в этом году я буду выступать не за свою родину, а за мир», — говорит в интервью Открытой России сирийский пловец Рами Анис, член олимпийской команды беженцев.

Рами Анис — один из тех, кто выступит в Рио под олимпийским флагом. Он был вынужден уехать из Сирии после начала боевых действий в Алеппо, захватив с собой только небольшой рюкзак с двумя футболками, двумя кофтами и двумя парами штанов.

Юсра Мардини, тоже спортсменка из Сирии, в прошлом году вместе с сестрой спасла лодку с мигрантами, заглохшую по дороге к греческому острову Лесбос. Юсра тянула судно к берегу на протяжении трех с половиной часов.

Йоланда Букаса Мабика несколько лет назад приехала из Конго на чемпионат мира по дзюдо. Тренер Мабики после проигрыша запер ее в отеле на три дня без денег, еды и документов. Мабика сбежала и попросила убежища. «Я выиграю медаль в Рио, я конкурентноспособна. Для меня Олимпиада — это возможность изменить мою жизнь», — говорит она.

Еще одного спортсмена из Конго — Пополе Мисенга — разлучили с семьей, когда ему было девять лет. Во время гражданской войны его район попал под обстрел, мать убили, и он был вынужден несколько дней скрываться в лесу. Затем Пополе забрали в столицу Киншасу, где он начал заниматься дзюдо. Как и Йоланда Мабика, из-за жестокого обращения со стороны тренера он попросил убежища.

За последние два с половиной года гражданская война в Южном Судане заставила тысячи людей переехать в соседние страны. Спортсмены из олимпийской сборной беженцев Пауло Амотун Ломоро, Роуз Нитаке Лотокьен, Ич Пур Биль, Джеймс Ньянг Чингийек и Анжелина Нада Лоалит перебрались на север Кении, где в течение многих лет жили в самом большом лагере для беженцев — Кукуме. Там они тренировались, несмотря на отсутсвие каких-либо условий: в лагере не было ни зала, ни обуви, приходилось бегать босиком.

Спортсмен из Эфиопии Йонес Кинде был вынужден покинуть свою страну в 2013 году и до последнего времени работал в Люксембурге таксистом, а в свободное время бегал. В октябре 2015 года на Франкфуртском марафоне он показал результат 2:17:31 — с таким временем он бы мог рассчитывать на 14-е место чемпионата мира по легкой атлетике в прошлом году.

По мнению МОК, команда беженцев будет отражать «истинный дух Олимпийских игр». Цель этой сборной, по словам Рами Аниса, — привлечь внимание к проблемам всех беженцев. «Миллионы людей из-за войн и несправедливости вынуждены были покинуть свой дом и находятся в изгнании. Но все эти люди имеют право на обычную жизнь», — говорит он.

Инга Чумакова, «Открытая Россия»

Решение о появлении первой в истории сборной беженцев Международный олимпийский комитет принял в начале 2016 года. Заявки подали 43 спортсмена, путевки на Игры получили десять: два пловца из Сирии, два дзюдоиста из Демократической Республики Конго, пять бегунов из Южного Судана и один — из Эфиопии.

«Мы в хорошей компании»: как живется иностранным агентам в России

«Команда 29»

бывший Фонд свободы информации

Дата включения в реестр: 2014 год

Иван Павлов, адвокат, кандидат юридических наук, капитан «Команды 29»: Мы работаем на острие общественных проблем: проблем чрезмерной закрытости власти, доступа граждан к социально значимой информации — всё это очень чувствительные сферы для нашего государства. Поэтому мы, конечно, понимали, что все процессы давления на гражданское общество, в том числе на НКО, могут коснуться и нас. В Санкт-Петербурге мы вместе с организацией «Солдатские матери» были первыми включены в реестр иностранных агентов.

У прокуратуры к нам было пять претензий, пять пунктов, которые назвали «политической деятельностью». Моя встреча с Обамой в 2013 году; поездка нашего сотрудника в Лондон на саммит Open Government Partnership; публикация на нашем сайте аналитического обзора изменений в законодательстве, касающихся обработки персональных данных; проведение нами исследования сайтов правоохранительных органов, прокуратуры, судов и публикация его результатов. Ещё мы проводили премию «Права знать» и определяли там не только героев, но и антигероев, и в качестве антигероев участники голосования выбрали Госдуму за антипиратский закон (этот же закон выиграл в номинации «Провал года»). Мы неоднократно спорили с прокуратурой по поводу этих обвинений. В результате первые два пункта отпали, а все остальные так и остались «политической деятельностью».

История не знает ни одного успешного оспаривания организациями статуса иностранного агента, потому что сам закон не правовой — он политический. Вот принято такое политическое решение, как можно с ним спорить? Его можно только исполнять, а все, кто против, могут расслабиться. Это не лежит в плоскости судебного оспаривания.

Ведь все эти законы принимались для того, чтобы создалась атмосфера, которая парализует работу независимых некоммерческих организаций, и не только тех, кто в списке, но и всех остальных. Они смотрят на всё происходящее вокруг, пребывают в шоке и думают, как бы им не попасть в этот список. Может, отказаться от финансирования вот этого? Может, не заниматься этим проектом? В любом случае организации стали урезать свою деятельность. Даже если они просто руководствуются какой-то самоцензурой, это тоже сокращает эффективность организации. Работать в качестве НКО в России стало просто невыносимо: слишком дорого, неэффективно и ресурсоёмко. И мы просто ушли из этой сферы, поняв, что здесь уже невозможно вести независимую гражданскую активность.

Мы заранее подготовили план Б, реализовали его и выяснили сами для себя, что мы стабильная команда и можем проходить через кризисы. Можно сказать, мы даже благодарны за развязанную против нас кампанию, потому что она помогла нам мобилизоваться, перестроиться, и теперь мы совершенно независимы от того, что происходит в сфере НКО. Работаем мы как раньше, но законодательство об НКО и иностранных агентах на нас не распространяется. Ведь мы не организация, у нас нет регистрации, уставов, мы просто некое сообщество, коллектив, команда единомышленников. В таком виде мы практически неуязвимы.

Конечно, мы все бьём себя в грудь и говорим, что мы в хорошей компании, я сам горжусь соседями по «агентскому» реестру. Иногда даже смеюсь, что пора бы позаботиться о чистоте рядов, чтобы туда не попали какие-нибудь самозванцы. Это, знаете, такая ирония, без которой очень сложно сейчас выживать в России. И, между прочим, эта ирония, а иногда и сарказм — самое действенное оружие против тех средств, которые против нас применяют. Власть делает всё, чтобы дискредитировать нас, подвести к черте. Поэтому нужно не терять оптимизм, но всё-таки осторожно относиться ко всем процессам в этой сфере. Вот уже начали уголовное преследование в отношении руководителя «Женщин Дона» Валентины Череватенко. И это, к сожалению, не самое опасное, что может с нами произойти.

Комитет «Гражданское содействие»
помощь мигрантам

Дата внесения в реестр: 20.04.2015

Елена Срапян, пресс-секретарь комитета: Комитет «Гражданское содействие» внесли в реестр иностранных агентов 20 апреля 2015 года, вскоре после того, как мы выиграли дело в Конституционном суде о немотивированных проверках прокуратуры. Тогда суд признал внеплановые проверки некоммерческих организаций незаконными, и сразу после этого прокуратура стала наведываться к нам все чаще. Когда к нам пришли с очередной проверкой, мы должны были передать прокуратуре отчётность — наш бухгалтер чуть не умерла: надо было отксерокопировать тысячи страниц документов в совершенно нереальные сроки, приходилось заниматься этим сутками. Кажется, в нашей истории с «иностранными агентами» всё абсурдно: начиная с полного игнорирования постановления КС и заканчивая тем, что нам вменялось как политическая деятельность. Например, участие в антикоррупционной экспертизе, которая была выполнена юристами, аккредитованными в Минюсте, на деньги президентского гранта. То есть проект, выполненный на российские деньги по заказу российского государства, был назван политической деятельностью иностранного агента. Или пикет 9 октября 2014 года у посольства Республики Азербайджан, в котором «Гражданское содействие» как организация вообще не принимала участия. В нём участвовали частные лица, которые выступали против политики Азербайджана по отношению к правозащитникам в Баку. Как это связано с влиянием «Гражданского содействия» на политику России — непонятно. Тогда нашему руководителю Светлане Ганнушкиной сказали: «Вы можете даже сами не сознавать, что своими действиями меняете государственную политику».

В качестве иностранных были признаны в том числе деньги Управления верховного комиссара ООН по беженцам, которое финансирует нашу общественную приемную. Несмотря на то что Россия ратифицировала конвенцию о беженцах и является частью ООН, так что это фактически не иностранная, а международная и частично российская организация.

Мы не стали отказываться от иностранных грантов, хотя их количество значительно уменьшилось после внесения нас в реестр иностранных агентов и принятия закона о нежелательных иностранных организациях. Например, пострадала школа для мигрантов, где мы учили их русскому языку, основам компьютерной грамотности и российского законодательства — для мигранта из Африки разобраться в нём практически невозможно. У нас был проект, в котором мы пытались объяснить людям их права и обязанности, процедуру убежища и другие минимально необходимые вещи. Этот проект финансировался американским фондом National Endowment for Democracy (NED), и когда фонд запретили, мы этого финансирования лишились моментально. Аналогичная ситуация произошла с внесением в список нежелательных иностранных организаций фонда Сороса, в частности его подразделения «Открытое общество», которым финансировался проект «Правовая и социальная помощь трудовым мигрантам». В рамках этого проекта мы добивались возврата долгов от людей, которые кидали мигрантов на деньги (это бывали крупные суммы), занимались запретами на въезд. У нас очень много ведомств, которые могут внести человека в чёрный список, и это закрывает въезд в Россию, что для многих людей, у которых здесь работа, ставит крест на ближайшем будущем. Очень часто люди попадают в этот чёрный список по ошибке: по неснятым обвинениями или из-за правонарушений, которых они никогда не совершали. Сам человек эту ситуацию разрешить не может — с ним просто никто не будет общаться. А мы шли в суды и умудрялись доказывать, что внесение в чёрный список ошибочно.

Большим ударом стало лишение помещения нашего Центра адаптации детей беженцев.

Третий важный вид деятельности в рамках трудового проекта — мониторинг административных выдворений. По сути, это такой депортационный конвейер, из-за которого сотни тысяч мигрантов изгоняются из России, без соблюдения каких-либо прав, с последующим запретом на въезд. И когда в конце года Сорос оказался незаконным в РФ, эти проекты остались без финансирования. Причём они функционируют и сейчас, но люди в них работают без зарплаты. Мы просто не можем взять и бросить то, чем мы занимаемся, и объявить трудовым мигрантам, что мы им больше не помогаем.

Большим ударом стало лишение помещения нашего Центра адаптации детей беженцев. Это помещение, которое было предоставлено нам на условиях бессрочной аренды горимуществом, мы его арендовали с 1998 года. И буквально весной, как только мы были внесены в реестр, нас уведомили о расторжении договора. Ещё какое-то время мы там работали, пока туда просто не пришли и не поменяли замки. Теперь детский центр ютится на временных площадках, и это очень неудобно. А в условиях очень ограниченного финансирования эту проблему решить почти невозможно.

Мы, безусловно, ощутили совсем другое отношение к нам бюджетных учреждений. Например, в одном из проектов наши сотрудники проводили в московских школах выставку памяти Анны Франк, и если до 20 апреля на эти выставки стояла очередь из желающих школ, то после ситуация резко изменилась. У нас произошла неприятная ситуация с фондом United Way, который хотел финансировать наш детский центр, но передумал, когда нас внесли в реестр.

Оказалось, что «иностранный агент» — это такое клеймо, после которого с тобой боятся работать не только «чужие», но и относительно «свои»: никто не понимает, к чему это может привести, все боятся, атмосфера очень напряжённая. В прошлом году мы предложили организации, в которой работают наши бывшие сотрудники, принять участие в составлении доклада «Россия как страна убежища» (в рамках проекта «Право на убежище» на деньги президентского гранта). Они не только отказались, но и попросили их вообще никак не упоминать именно потому, что мы внесены в реестр. Конкретно нам это клеймо доставляет действительно много неудобств, потому что мы работаем, в том числе со многими бюджетными учреждениями и всегда плотно сотрудничали с государством, пытаясь устанавливать доверительные отношения с чиновниками. Менять структуру организации, ликвидироваться, а потом появляться в какой-то другой форме мы не можем: наша организация очевидно более консервативная и менее гибкая, чем, например, ассоциации юристов. Поэтому продолжать работать приходится в таких условиях.

Transparency International — Russia

Дата включения в реестр: 07.04.2015

Глеб Гавриш, руководитель отдела по связям с общественностью «Трансперенси Интернешнл — Россия»: Когда эта история с иностранными агентами только началась, мы понимали, что рано или поздно нас она тоже коснётся, потому что примерно представляем логику, которой руководствовались создатели закона. Это был вопрос времени, и когда Минюст внёс нас в реестр, мы нарвались на штрафы, довольно серьёзные по нашим меркам.

Первой реакцией, конечно, было отторжение — мы не считаем себя иностранными агентами. Да, мы получали финансирование от секретариата Transparency International в Берлине (и вся отчётность есть у нас на сайте), но политической деятельностью на иностранные деньги не занимались. Сначала нам настойчиво рекомендовали войти в этот список самостоятельно — мы этого не сделали, потому что тогда думали, что это позволит нам избежать этой жёлтой звезды на рукаве. Потом вышла поправка к закону, по которой Минюст смог вносить организации в реестр без их согласия — тогда у нас уже не осталось другого выхода.

Политической деятельностью тогда посчитали даже выступление нашего генерального директора на радио. То есть если «Эхо Москвы» приглашает Елену Панфилову в эфир, и там она отвечает на какие-то вопросы о событиях в нашей стране, она таким образом, по мнению прокуратуры, занимается политической деятельностью. При этом на тот момент в законе не было даже определения политической деятельности. Совершенно кафкианская ситуация.

Мы неоднократно подавали апелляции в разные инстанции — районный суд, городской суд, везде проиграли и вынуждены сейчас выполнять требование закона и везде писать — на сайте, на всех раздаточных материалах, — что мы внесены в этот реестр. Это, в общем, довольно позорная необходимость, да и формулировка подобрана совершенно фантастическая: когда говорят слово «агент», сразу представляешь вражеского шпиона с усами и в очках, который лазит по подворотням какого-нибудь министерства и выведывает секреты. На деле всё оказалось не так уж плохо, только вот львиная доля нагрузки пала на административный и юридический отделы. Последний отчёт, который мы подали в Минюст, содержал полторы тысячи листов, которые коллеги собирали в течение долгого времени. А на днях мы ещё довозили какие-то бумажки, то есть в Минюсте это всё действительно читают. Соответственно, когда коллеги собирают документы для госорганов, они не могут заниматься своей работой — борьбой с коррупцией.

Мы не должны никак отчитываться по зарубежным грантам, помимо детального рассказа с доказательствами о том, что мы сделали. А Минюст требует акт о выполненных работах. Мы этот акт предоставить не можем, поэтому вынуждены по каждому из проектов получить сопроводительное письмо, что жертвователь претензий не имеет. Пока эти истории касаются довольно скучных бюрократических вещей, но понятно, что в любой момент может произойти что-то, что остановит нашу работу, могут амбарный замок на дверь повесить, и всё.

Что касается репутации, с нами отказался работать только один партнёр, в остальном люди видят, что мы в этом реестре в хорошей компании, и относятся с пониманием. Не будет преувеличением сказать, что все российские НКО, которые занимаются чем-то полезным и хорошим: правозащитой, защитой детей, экологическими проектами, борьбой с коррупцией — все в этом списке есть, и люди понимают, что «иностранный агент» — это не клеймо зла, а просто такая игра с государством. Те граждане, которые и до возникновения этого реестра были уверены, что все НКО едят печеньки Госдепа, просто получили этому подтверждение. А те люди, которые видят наши реальные дела, понимают, что мы не жируем, что мы патриоты, пропустили эту историю мимо ушей. Как доверяли, так и доверяют, и это очень здорово.

Пока я не готов говорить, будем мы подаваться на выход из реестра или нет, но от иностранного финансирования полностью, наверное, не откажемся, потому что не видим в этом смысла. Мы занимаемся теми проектами, которые помогают стране, и если иностранные грантодатели готовы давать на это деньги, то почему нет.

Центр социально-трудовых прав

Дата внесения в реестр: 21.03.2016

Елена Герасимова, директор ЦСТП: Мне кажется, что в случае Центра социально-трудовых прав история с включением в реестр иностранных агентов получилась совсем курьёзная. Это связано с тем, что под «политическую деятельность», которая в рамках этого закона может трактоваться как угодно, в нашей ситуации попали действия, которые в законе прямо прописаны как не считающиеся политической деятельностью: научная публикация, мероприятие, посвящённое ликвидации детских садов, и участие в форуме по защите трудовых прав. ЦСТП действительно получал иностранные гранты, но не потому, что это наша принципиальная позиция, а лишь потому, что мы никогда не могли найти достаточное количество российских денег, чтобы поддерживать сколько-нибудь значительную работу организации. Поскольку с принятием закона об иностранных агентах даже очень далёкие от политики организации попали в реестр, мы понимали, что нам это тоже может грозить, но всё же надеялись, что нас эта участь минует, так как везде и всегда в государственных органах нас поддерживали, высоко оценивали нашу работу и утверждали, что защита трудовых прав — это очень важно и нужно государству. В этом плане наша совесть чиста, но это не отменяет всех тех проблем, которые уже успели свалиться на нас в связи с этим законом.

Несмотря на то что мы намерены оспаривать внесение нас в реестр в суде и это дело еще не рассмотрено, на нас уже успели наложить штраф в 300 тысяч за то, что мы отказались войти в реестр самостоятельно. Буквально сегодня мы узнали, что этот вопрос был поднят без нашего участия (мы просили отложить его рассмотрение на время сбора доказательств для опротестования), но никакие наши ходатайства об отложении дела не рассмотрены. Боюсь, такая же ситуация может быть и с предстоящим заседанием. Суд может просто проигнорировать все аргументы: если есть установка на то, чтобы внести организацию в реестр, возражения не принимаются. Такое ощущение, что просто существует механизм, люди работают, у них есть параметры отчётности, поэтому надо находить кого-нибудь и вносить в этот реестр. Штраф мы тоже будем обжаловать — для нас это очень большая сумма.

Мне кажется, у этого закона была двоякая цель. Во-первых, просто навесить нелицеприятное клеймо, потому что сочетание «иностранный агент» точно несет негативную коннотацию. Хотя пока мы не столкнулись ни с какими репутационными потерями: никто не отказался с нами работать, все поддерживают — и в академических кругах, и в госорганах, и в профсоюзах. Это единственное, что радует в этой ситуации, общество ещё не совсем сошло с ума. Во-вторых, закон создал страшный механизм привлечения к административной ответственности. Если нас внесли в реестр, мы обязаны на сайте и на всех материалах писать, что мы иностранные агенты. Но штраф могут дать даже за то, что какая-то другая организация из другого региона распространила нашу книжку или какую-нибудь брошюру, выпущенные задолго до принятия закона. Или если кто-то делает репост наших материалов без указания, что мы иностранный агент, это тоже повод повесить на нас штраф. Так, с привлечением третьих лиц, очень просто провоцировать искусственные ситуации, за которые можно дать штраф, и так уничтожить любую организацию. Кроме того, в конце года нам придётся проводить аудит, а это значительная финансовая нагрузка.

Несмотря на то что наша совесть абсолютно чиста и мы пройдем этот путь опротестования до конца, ЦСТП уже принял решение отказаться от иностранных денег. Ликвидировать организацию нам жалко — мы десять с лишним лет работали над созданием себе репутации и доброго имени. Скорее всего, нам придётся значительно сократить свою деятельность. Кроме того, непонятно, как сейчас будут действовать российские грантодатели: здесь тоже может быть политика отказа давать деньги организациям из реестра. Но риски, связанные с нахождением в реестре, и все отсюда вытекающие штрафы для нас слишком велики.

Экоцентр «Дронт»

Дата внесения в реестр: 22.05.2015

Асхат Каюмов, директор экоцентра «Дронт»: В нашей стране есть ещё наивные люди вроде нас, которые считают, что если они делают что-то полезное для России и её жителей, то они молодцы. У нас внутреннего ощущения, что мы относимся к категории иностранных агентов, не было. Были контакты с иностранными организациями, но мы всегда выполняли только то, что было прописано в грантах, и не чувствовали себя агентами влияния. А когда первые экоцентры попали в реестр, стало понятно, что это просто механизм давления на неудобные организации. Госструктуры и бизнес-структуры слились, и экологи им мешают. Дальше мы просто ждали, когда к нам придут.

Дело дошло до стадии «маразм крепчал», когда нам в качестве политической деятельности повесили участие во Всероссийском съезде по охране окружающей среды, организованном Минприроды России, и мы поняли, что здравый смысл не работает, а закон написан так, что мы все с вами иностранные агенты. Взять, например, историю с Комитетом по предотвращению пыток: у них там все деньги — пожертвования от российских граждан. Но некоторые из них работают в организациях, у которых есть иностранные деньги, значит, комитет получает иностранное финансирование. А бюджет России вообще-то тоже базируется на получении денег из-за рубежа — за нефть, газ, металлы и прочее. Получается, что все бюджетные организации страны получают деньги из иностранных источников…

В связи с тем, что у нас действительно не было денег от зарубежных организаций, мы подали об этом заявление. Они исследовали эту тему и после повторной проверки признали иностранным финансированием грант конкурса «Православная инициатива», то есть деньги Русской православной церкви. А иностранные они потому, что РПЦ создала специальную структуру — фонд «Соработничество», который раздаёт эти гранты. И у этого фонда были какие-то поступления из-за рубежа. С этого момента все деньги фонда иностранные. Патриарх Кирилл лично отбирает проекты, наблюдательный совет, в составе которого министр юстиции Коновалов, одобряет реализацию проектов «за счёт иностранных источников». Вот это как? Похоже на какую-то нехорошую провокацию. Мы сказали, что не собираемся работать в статусе иностранного агента, потому что нас пытаются опозорить, в то время как мы для страны гораздо полезнее Минюста. И как только мы выполнили обязательства, которые у нас оставались перед другими субъектами, мы официально остановили деятельность организации.

А ко мне пришли из партии «Яблоко» и предложили баллотироваться в депутаты, так что я осенью буду кандидатом в Государственную думу и в областное Законодательное собрание.

В процессе всех этих разбирательств мы не получили ни одного негативного отзыва, ни одной негативной публикации в СМИ. Реагировали в основном в духе «смотрите, они совсем офигели, они „Дронт“ объявили иностранным агентом». Но всех интересней и неожиданней отреагировало городское сообщество. Во-первых, нам скинулись на штраф — за три недели собрали 300 тысяч рублей, а во-вторых, в качестве формы протеста устроили благотворительный концерт в поддержку экоцентра «Дронт». Это был официально зарегистрированный, согласованный с администрацией концерт на центральной улице города. Вместо митингов и пикетов люди подарили праздник жителям. Естественно, это разозлило соответствующих людей, и на нас наслали Роскомнадзор. И те нам написали новый протокол, в котором говорилось, что в ленте новостей на сайте в первых строчках публикаций не указано, что организация внесена в реестр. То есть в самих новостях есть, а в ленте, где одни заголовки, нет. Это говорит о том, что система не готова к разумности. Поэтому мы отказались от своего сайта, и его сейчас ведёт группа экологических активистов. Они рассказывают о нашей деятельности, но при этом не являются организацией, включённой в реестр, и поэтому вообще ничего не должны.

В итоге экоцентр «Дронт» теперь существует в качестве нижегородского общественного движения без юридического лица. Соответственно, и финансирования у него нет. А в остальном наша деятельность никак не изменилась. Как мы заставляли не загаживать регион, так и заставляем. Только происходит это, грубо говоря, на общественных началах.

А ко мне пришли из партии «Яблоко» и предложили баллотироваться в депутаты, так что я осенью буду кандидатом в Государственную думу и в областное Законодательное собрание. Минюст упорно пытается доказать, что мы занимаемся политической деятельностью, ну мы должны как-то соответствовать. Не на баррикады же? А в парламент. Грамотным законным путём. Раз вы хотите, чтобы мы занимались — ради бога.

Анна Козонина, FurFur.me,

Фото: fei_company/Flickr.

«Команда 29»

бывший Фонд свободы информации

Дата включения в реестр: 2014 год

Иван Павлов, адвокат, кандидат юридических наук, капитан «Команды 29»: Мы работаем на острие общественных проблем: проблем чрезмерной закрытости власти, доступа граждан к социально значимой информации — всё это очень чувствительные сферы для нашего государства. Поэтому мы, конечно, понимали, что все процессы давления на гражданское общество, в том числе на НКО, могут коснуться и нас.

«Просто дайте бумагу, что я человек»

Александра Кузнецова

Уборщица, 33 года

Когда мне было 9 лет, в 1993 году, мы вместе с мамой на военном самолете прилетели из Душанбе. Я там родилась. Когда начались события афгано-таджикской войны, мы приехали в Москву спасаться от военных действий, потому что русских людей вырезали, забирали квартиры, жилье.

Мы оставили четырехкомнатную квартиру, оставили все, что нажили. Взяли только документы. Приземлились на военном аэродроме в городе Чкаловском Московской области. У нас, к сожалению, не было ни родственников, ни друзей. Фактически мы беженцы, но статус беженца нам не дали.

У мамы был советский паспорт, до сих пор он у нее есть, уже, конечно, недействительный. А у меня свидетельство о рождении было. Когда мы приехали, у мамы была подруга в Подмосковье, и мы на какое-то время у нее остановились. Нам совершенно некуда было деваться. Ну параллельно 1993 год, мама ходила в Москву в администрацию президента, в различные организации. Она просила статус беженца, но находилась куча всяких отговорок, чтобы его не давать.

Кроме Красного Креста нам никто не помогал, собственно, вещами помогали, продуктами, лекарствами какими-то. Потом мама устроилась в Москве поваром на овощебазу. Но поскольку она была с таджикской пропиской, ее дополнительно нагружали все время, запугивали. С работы она приходила и падала без сил, я стирала ей вещи, все хозяйство было на мне. Меня перевели на домашнее обучение, чтобы помогать.

Мы все время жили по разным адресам: один раз ухаживали за пожилой бабушкой, снимали комнаты. Находились добрые люди, у которых мы бесплатно жили. Был случай, когда мы с мамой ночевали на вокзале, просто лежали на ледяных лавках двое суток.

В 1998-м целый год сидели на манке. Я ходила в осенних туфлях зимой в художественную школу. Были жуткие морозы, это было ужасно. Я не знаю, как я не заболела. Наверное, потому что меня родители закаляли с детства.

Так получилось, что я не страдала от отсутствия работы, несмотря на то что у меня есть только свидетельство о рождении. В Москве, если хочешь, всегда найдется работа. Я подрабатывала няней, гувернанткой, частными уроками. Один раз даже устроилась курьером. Правда, у курьера все время спрашивают паспорт. Когда приезжаешь в огромное офисное здание, серое с отливом, внизу всегда сидит охранник и требует документы, чтобы тебя пустили. Я говорила, что паспорт забыла, спустите мне кого-то из фирмы, и люди спускались. Хотя я очень не люблю врать.

Обычно администраторы по кадрам — очень молоденькие девушки. Они даже не понимают: а как в наше время без паспорта, вы что, с луны свалились? Я начинаю показывать справки, после этого они как-то уже успокаиваются. Некоторые фирмы не хотят принимать людей из Средней Азии. Когда они видят место рождения — Таджикистан, у них начинается паника, несмотря на то что я русская.

Я сейчас работаю уборщицей в кафе. Беру две смены по 16 часов. Такой график работы, конечно, жестокий, но меня это не пугает, поскольку я очень люблю убираться, я человек педантичный, мне хочется, чтобы все было идеально чисто, я отвечаю за свою работу, мне это очень нравится.

Один начальник в УФМС у меня спросил: зачем вы сюда приехали, именно в Москву? Он так вальяжно себя вел, что, мол, понаехали тут. Я говорю: мне было 9 лет, и я не выбирала, была война. Требуют доказать, что мы прилетели на военном самолете. А как я докажу? Мы без билетов ехали, это невозможно доказать. Ну, а если нет доказательств, мы вам статус беженца не дадим. Никто напрямую не отказывает — отказ можно было бы обжаловать в суде. Просто пишут какие-то отписки.

Где-то бывают очереди по 300 с лишним человек, люди ночуют в машинах, в туалет нельзя отойти. Иногда я бывала в четырех инстанциях в день, вставала в 5 утра.

Недавно выяснилось, что маме, чтобы получить паспорт, нужно свидетельство о рождении. Нужно ехать в Таджикистан и там как-то его восстанавливать. Но без документов поехать мы никуда не можем. Когда мама узнала об этом, у нее случился инсульт. Мы устроились в больницу как потерявшие документы, иначе бы не взяли.

Сейчас маме 70 лет, а она никогда не получала пенсию, у нее нет медицинского полиса, поэтому все наши деньги уходят на лекарства. Недавно у меня зуб мудрости воспалился, я пошла в ближайшую поликлинику, мне отказали в помощи, хотя была 39, 9 температура. Начался гнойный абсцесс, я думала — умру. В итоге пришлось идти к частному врачу и за восемь тысяч вырывать зуб. Для меня это очень большие деньги.

У меня нет интернета, я человек, выпавший из жизни. Чтобы модем приобрести, нужны паспортные данные, и это дорого, ноутбук хороший дорого. Если нужно отправить электронные письма — я прошу знакомых.

Несколько лет назад я обратилась в «Гражданское содействие», их юрист помогает нам добиться гражданства. Моя проблема начинает сдвигаться, несколько дней назад мне выдали временное удостоверение личности. Эта бумажка с фотографией — все, чего я добилась за 17 лет. В декабре этого года у меня есть шанс получить мой первый паспорт.

Я очень рассчитываю на это, потому что я здесь выросла, мне уже 33 года, у меня уже полжизни прошло, я с 14 лет бьюсь с чиновниками, я вся седая. У меня выпало несколько зубов, сейчас 49 килограмм вешу. Можно было бы родить и выйти замуж. Но я не хочу, чтобы ребенок так же висел в воздухе. Я считаю, человек ответственен за свое будущее, нужно с паспортом рожать, мало ли что может быть.

Я хочу посмотреть мир, я не могу без паспорта увидеть ни одну страну мира, получить высшее образование. Я хочу доучиться, закончить институт. Купить хороший телефон, ноутбук. Хотелось бы общаться, писать блог, я люблю писать, пишу стихи, рассказы.

Еще я хочу стать волонтером. Это будет большой ошибкой, если я просто так успокоюсь, я хотела бы помогать людям, я знаю, например, как общаться с чиновниками.

Наталья Верик

Безработная, 56 лет

В 2001 году я приехала в Москву из Узбекистана, из города Навои, с мужем и 12-летней дочкой. У нас было узбекское гражданство. К тому времени почти все наши русские друзья и знакомые переехали в Россию, потому что были угрозы со стороны местного населения, были неприятные стычки, слухи расходились по всему городу. Добирались до России очень сложно, билетов не было, мы буквально стоя доехали из Узбекистана на перекладных, было очень много желающих переехать оттуда побыстрее.

У меня в Москве жила свекровь, она обещала сделать нам регистрацию. Но она любила выпить у нас, вопрос все время оттягивала и в итоге отказалась нас прописывать. Мы начали слоняться по квартирам, снимать себе жилье. Работали, у меня муж занимался ремонтом квартир. Я ему, естественно, помогала. Надо было как-то выживать.

Потом срок действия моего узбекского паспорта закончился — и я пошла в посольство Узбекистана за новым. А там мне предложили сделать выход из гражданства. Мне сказали, что так будет лучше, легче получить гражданство России. Я не очень в этом понимала. Так я стала лицом без гражданства.

Я пыталась уехать к родственникам в Белгород, сделать там регистрацию и подать на гражданство, но в ФМС мне сказали — «вы там жили в Москве, вот езжайте туда и делайте, здесь мы вам делать ничего не будем». Взяли с меня штраф за то, что живу нелегально, и все.

Муж умер в 2010 году от сердечного приступа, с тех пор я не работаю. Живу с дочерью в Долгопрудном, смотрю за внучкой. Стараюсь лишний раз на улицу не выходить — хотя у меня не проверяли документы, все равно как-то опасаюсь: вдруг проверят, вдруг накажут.

У меня недавно в Томске умерла мама, ее за месяц съел рак. Пока она была еще жива, я очень хотела к ней съездить, но без документов я не могу купить билет. Я ходила к чиновникам, просила дать мне хоть какую-нибудь справку, но мне отказали. С мамой я так и не смогла попрощаться.

В гражданстве мне формально не отказывают, просто все время просят какие-то дополнительные справки, подтверждения. Говорят, надо обращаться в суд. Но для этого нужен отказ от ФМС, а они даже отказа не выдают.

В этом году заканчивается действие закона, который предусматривает упрощенный порядок получения паспорта для лиц без гражданства. Поэтому, говорят, чиновники просто специально тянут резину.

Тимур Цабуташвили

Строитель, 53 года

Я впервые приехал в Россию в 1992 году из Грузии. Мне тогда не было 30. Знакомые пригласили на работу в кондитерский цех во Владикавказе.

В Грузии тогда шла гражданская война между грузинами и осетинами. Света не было, воды не было. Иногда думаю, это правда ли так было — или это был сон. У меня сестра здесь в Москве жила, позвала меня к себе, потому что тут больше возможностей. В Москве я занялся строительством.

По профессии я строительный инженер. У меня в Грузии осталась семья, и поначалу я ездил их навещать, но с 1997 года я уже Россию не покидал. В 2001 году я купил дом в Лобне, оформил на сестру. И решил, что нужно гражданство, чтобы можно было зарегистрировать на себя.

Друзья мне посоветовали сделать через Владикавказ. За магарыч, конечно, не без этого, но у меня все документы были: официальная регистрация, все остальное. Несколько раз съездил во Владикавказ, ребята встречали, я что-то подписывал. В 2002 году в сентябре получил паспорт.

У меня в тот момент был еще грузинский паспорт. Но как-то раз я подвозил знакомого до посольства, и он сказал: «Вам надо заявление написать, что вы хотите выйти из грузинского гражданства». Я что-то написал. Какой-то бланк дали. Я заполнил, и все этим закончилось.

А потом у меня случилась авария — и страховая перечислила мне деньги. Я поехал в банк, и там женщина вдруг засуетилась, стала проверять в компьютере что-то. Вызвали милицию. Милиционеры пришли, говорят, что ваш паспорт в розыске. У меня изъяли паспорт. Объяснили, что из Владикавказа пришло требование об изъятии.

Я говорю, сейчас что мне делать? Поезжайте во Владикавказ и выясняйте там. Я поехал во Владикавказ. Там мне сказали, что никакого требования не посылали, отправили обратно в Москву выяснять. Короче, отфутболивали туда-сюда. В Москве написали запрос во Владикавказ, это нужно обязательно через «Почту России» делать. Но там говорят, что никакого запроса не получали.

Чтобы сделать новый паспорт, мне нужно доказать, что я не покидал территорию России. Но как это можно доказать? Вот, например, гаишник остановил, штраф выписал, есть какие-то справки. У меня есть соседи, у меня есть друзья, родственники здесь, которые могут доказать. Но этого недостаточно. И потом у меня нет никаких документов действительных, как я могу покинуть?

Формально у меня ничего нет, все оформлено на сестру: и дом, и квартира. Хотя я всю жизнь работаю, строил и дома, и фабрики, и бизнес-центры.

Что мне делать? Вы хотя бы какую-нибудь бумагу дайте, что я человек! У меня российские права просрочились, уже прошло 10 лет. Из документов только старые грузинские права, по ним езжу. Я их показываю, потом спрашивают паспорт. Я говорю, паспорта нет. Если, говорит, грузинские права есть, и грузинский паспорт должен быть. Если грузинский паспорт есть, значит, виза должна быть. Я все объясняю, свою сказку рассказываю. И тогда начинается — деньги давай. Иногда, если хороший человек, отпускают. Иногда везут в отделение, держат там, потом отпускают.

В последний раз в ФМС мне сказали, что нужно установить мою личность. Вот мне дали список. Здесь шесть фотографий, свидетельство о рождении, когда школу закончил, садик, институт, браки, разводы, все они требуют. Я говорю, что у меня нет документов, так ведь тоже бывает.

Я уже иногда говорю, что не хочу я вашего гражданства, просто дайте бумагу, что я человек, и если кто-то остановит, я бы мог показать. Дайте мне любую бумажку.

Марина Сагомонян,  «Медуза»,

Фото: Семен Кац для «Медузы».

Александра Кузнецова
Уборщица, 33 года

Когда мне было 9 лет, в 1993 году, мы вместе с мамой на военном самолете прилетели из Душанбе. Я там родилась.